Страница 94 из 112
Одним из самых важных мест посёлка в советские годы была одноэтажная убогонькая почта. Никаких мобильных телефонов тогда не знали, и вся связь с родными, оставшимися дома, осуществлялась через письма, телеграммы или телефон. Причём на почте решительным образом боролись не за улучшение вечно трещавшей телефонной связи, а за приличный внешний вид клиентов, безапелляционно отказывая в обслуживании тем, кто пришёл в… шортах! Чтобы послать телеграмму родственникам, надо было сначала надеть брюки, а уж потом идти по изнуряющей жаре на почту.
Опытные коктебельские курортники знали правило отправки телеграмм о возвращении домой с отдыха. Писать надо было так: “Встречай такого-то, поезд такой-то…”, поскольку слова “выезжаю” и “приезжаю” местные телеграфистки хронически путали.
Был в Коктебеле ещё один ритуал – ходить в горы. Когда едешь на машине из Феодосии и выскакиваешь из-за поворота у подножия Узун-Сырта, открывается такой вид, что каждый раз перехватывает дыхание от восторга, – старый, грузный Кара-Даг, идеально полукруглая Святая гора и остроконечная Сюрю-Кая, вытянутые в цепочку вдоль горизонта и разделяемые южным и северным перевалами. Старожилы с гордостью объясняли, что Кара-Даг и Сюрю-Кая таят в себе профили Волошина и Пушкина, что есть там и Золотые ворота, и Иван Разбойник, и Мертвый город с каменной речкой, и Сердоликовая бухта, а наверху, у обрыва, над волнами Чёрного моря, возвышается мрачный Чёртов палец… Ходили кто поодиночке, кто небольшими группами, а то и целыми компаниями. За много лет в горах было вытоптано и сорвано всё, что только можно было вытоптать и сорвать. А заодно и тонны мусора были оставлены во всех, даже самых укромных горных местечках. В бухтах Кара-Дага были собраны и увезены в качестве сувениров все драгоценные и полудрагоценные камни, поэтому сегодня о коктебельских сердоликах, яшмах и агатах, попадавшихся в прибрежной гальке, можно только вспоминать.
Но самой большой глупостью отдыхающих, особенно молодых, была забава, которую коктебельские дачники-старожилы называли “игрой в отца Фёдора”. Помните у Ильфа и Петрова в “12 стульях” попа отца Фёдора, который залез на скалу и не мог оттуда слезть? Вот и тут было то же самое! Молодые люди каким-то непостижимым образом забирались на отвесный Чёртов палец, а дальше… всё по классике – ночевали наверху скалы, поскольку слезть обратно, не свернув себе шею и иные части тела, было невозможно. Мобильных телефонов, повторю, ещё не было, и, пока барышни убеждались, что вернуться сверху их кавалеры не могут, пока они спускались обратно в посёлок, пока добегали до отделения милиции, а те звонили погранцам, – наступала ночь. А утром весь посёлок знал: если над Кара-Дагом опять кружит и зависает военный вертолёт – это снова с Чёртова пальца снимают очередного болвана.
К счастью, в 1979 году был создан Карадагский природный заповедник, многочисленные горные походы любопытствующих жёстко пресекли, мусор собрали и вывезли, и за несколько лет тишины природа Кара-Дага восстановилась.
У моей бабушки, у Були, была старинная приятельница Ирина Ивановна. Я её обожал и звал или “Савушка” – от фамилии Савина, или “Мадам Ошанина”. Совершенно удивительная женщина. С одной стороны, Ирина Ивановна – блестящая пианистка, лучший педагог Гнесинского училища, ученица самой Елены Фабиановны Гнесиной, с другой – человек-катастрофа. В самом прямом смысле. Её всю жизнь преследовали какие-то мелкие несчастья. Если Савушка едет в поезде в Крым, то обязательно в купе попадётся какой-то пьянчуга или хулиган. Если Савушка идёт куда-то, то непременно или подвернёт ногу, или споткнётся, или разобьёт бутылку молока. Ещё в юности на фронте погиб очень любимый ею молодой человек, и она так и осталась в жизни одна. Не была замужем, не родила детей. А всю свою любовь и заботу отдавала ученикам. Преподавателем была от бога, играла на фортепиано так, что я, юнец, заслушивался, когда заставал её на даче сидящей за пианино. Но вот что Савушка не умела делать – так это вести домашнее хозяйство. Её московская квартира напоминала склад. Когда на паркете уже лежали хлопья пыли, Савушка просто застилала пол газетами, а когда и они уже были чёрными и хрустели от скопившегося песка, сверху ложился следующий слой свежей прессы. У учениц Ирины Ивановны была добровольная обязанность – несколько раз в год делать генеральную уборку в её квартире, чтобы Савушка окончательно не заросла грязью, которую она просто… не замечала! В её жизни была только музыка.
Естественно, от такой многолетней жизни в пыли у Савушки развилась астма, и с конца семидесятых каждый год она приезжала к нам на дачу подлечить у моря свои лёгкие. В комнату, которую она занимала, войти было нереально. При приезде она распаковывала чемоданы, раскладывала вещи по всем возможным и невозможным поверхностям, а дня через три в комнате был уже совершенный бедлам, на полу появлялся первый слой газет, а у меня каждый раз возникал вопрос: зачем было Савушке ехать на юг, если и тут она жила в привычной для неё обстановке?
На кухне Ирина Ивановна только кипятила чайник и варила картошку. В мундире. Нож ей в руки брать было опасно, поэтому клубни она не чистила. Да это и не требовалось – молодой крымский картофель с базара мы всегда ели только с кожурой.
Ирина Ивановна любила не только музыку, но ещё обожала эффектно одеваться. Помню её красивейшие платки, завязываемые не по-деревенски, под нижней челюстью, а сзади. И конечно, её любимые летние серёжки – пластиковые клипсы со свисавшей вниз голубой ёлочкой. Стоили они сущие копейки, но Савушка умела носить самые дешёвые вещи так, что на ней они казались из гардероба британской королевы! Однажды, красиво одетая, она спешила на писательский пляж и практически перед лесенкой вниз, к калитке пляжа, столкнулась с покидавшим берег Львом Ошаниным и чуть не сбила его с ног. Естественно, они были знакомы, остановились и разговорились. А из-за калитки, со стороны пляжа, за их разговором наблюдали вахтёрши, проверявшие пропуска Литфонда и следившие, чтобы посторонние не мешали элите отдыхать. И когда Савушка распрощалась с Ошаниным и продолжила спускаться по лестнице к пляжу, то одна из вахтёрш, решив выпендриться перед своей коллегой, опрометью кинулась к калитке, перед носом Ирины Ивановны распахнула её настежь и изрекла:
– Здравствуйте, мадам Ошанина!
Савушка виду не подала, поздоровалась в ответ и спокойно пошла купаться. Вот с тех пор к Ирине Ивановне и приклеилось второе прозвище, которым мы её с колоссальным удовольствием величали, – Мадам Ошанина!