Страница 89 из 112
Иван Цыбин. Я – из Коктебля!
В Коктебеле, в Коктебеле, у лазурной колыбели,
Весь цвет литературы эСэСэР,
А читательская масса где-то рядом греет мясо:
Пляжи для писателей, читателям же – хер!..
Юлий Ким, 1963
Коктебель! Благословенный “край голубых холмов” – так переводится с тюркского название этого курортного местечка юго-восточного Крыма. И до революции, и в советские годы, и сегодня Коктебель – место, магнитом притягивающее и “физиков”, и “лириков”. “Физики” ещё в начале ХХ века облюбовали длинную и ровную, как гладильная доска, гору Узун-Сырт, теперь именуемую горой Клементьева, и летают там на своих планёрах и дельтапланах. А “лирики” расположились в самом посёлке и около него, обеспечивая в летнее время круглосуточное кипение котла творческой и околотворческой интеллигенции. Писатели, поэты, художники, киношники, артисты, музыканты и их многочисленные поклонники варятся в собственном соку, выдавая на-гора несметное количество перформансов, порой доходящих до полнейшего абсурда. Парадокс, но в Коктебеле это всё не только великолепно уживается друг с другом, но и отлично переваривается публикой, и уже на следующее утро проголодавшиеся выстраиваются за новыми порциями творческого варева.
Конечно, сегодня Коктебель сильно изменился. Он прилично расширился – активно застраиваются холмы вглубь от моря, набережная уже ушла далеко за пляж Юнге, на каждом шагу или едальня, или какая-то лавчонка… Впрочем, рассказ мой о том, каким был посёлок в семидесятых-восьмидесятых годах века прошлого. Кто его населял, какие нравы царили в среде местных завсегдатаев и отчего пляжи – для писателей, читателям же…
Так получилось, что моя семья связана с этим потрясающим местом уже сто лет. В 1920-х годах мой дедушка по папиной линии, впоследствии выдающийся конструктор авиационной и космической техники, лауреат Ленинской премии Павел Владимирович Цыбин, увлёкшись планеризмом, строил и испытывал в Коктебеле свои безмоторные летательные аппараты. В первые годы советской власти на Узун-Сырте они были вместе – молодые Сергей Королёв, Павел Цыбин и Олег Антонов. Их дружба, начавшаяся в планёрном кружке, потом продолжалась всю жизнь. Более того, после войны дед много лет работал вместе с Королёвым и был его заместителем. Поэтому для меня маленького фамилии многих авиаторов – соратников деда – были чем-то абсолютно обыденным. Когда домашний телефон вдруг начинал разрываться резкими, частыми междугородними звонками – я точно знал, что это дядя Олег, старался первым схватить трубку и выпалить: “Привет, дядя Олег! Вам дедушку? Парлади на? Даю!” (Парладин – это моё детское сокращение от имени и отчества Павел Владимирович.) И слышал в трубке неизменное: “Спасибо, Ванюша!” А ещё дед из киевских командировок привозил подарки, которые специально для меня передавал дядя Олег. Так что вполне на законном основании могу заявить, что в своём детстве я “дружил” с великим авиаконструктором Олегом Константиновичем Антоновым!
Я один из тех немногих счастливчиков, у кого в советские годы в Коктебеле, пардон, тогда посёлке Пла нерское (именно – Пла нерское, а не Планёрское, как сейчас указывают словари) была… ДАЧА! Впрочем, нет, не у меня, конечно, я тогда был сопливым юнцом, а у моей бабушки по маминой линии – у архитектора Ольги Леонидовны Емельяновой. Впервые меня привезли в Коктебель в трёхмесячном возрасте, и с того времени каждый год московский, вечно простужавшийся ребёнок по три, а то и четыре-пять месяцев проводил на море, дыша целебным крымским воздухом, а также познавая все тонкости и секреты тогдашней жизни отдыхающих.
Дача наша была старой, как говорили – болгарской, но, похоже, татарской, одноэтажной саманной постройкой практически без фундамента, вровень с землёй и с очень низкими дверными проёмами. Когда я вырос, то постоянно прикладывался головой о верхнюю притолоку. Три комнаты, одна из которых давно не была пригодна для проживания, небольшая терраска, и с отдельным входом, позади небольшого навеса, ма-а-аленькая кухонька с чуланчиком. Вот и все наши крымские “хоромы”. Зато дом стоял на большом участке, часть которого была ровной, а часть – уходящей вверх, где росли благоухающие дикие каперсы, полынь и какие-то вечные колючки. Это “великолепие” в центре посёлка купила в далёком 1952 году ещё моя прабабушка Ксения Фёдоровна Лимчер у писательницы Валентины Осеевой. Осеева именно на этой даче сочинила все три книги “Васёк Трубачёв и его товарищи”, а когда за трилогию, ставшую очень известной в СССР, получила Сталинскую премию, посчитала, что негоже такой маститой писательнице ютиться в небольшом домишке, и поселилась в доме побольше в Старом Крыму. Так наша семья на сорок два года стала обладательницей коктебельской дачи.
В шесть-семь лет я вёл себя очень нагло. Обожал бегать от Були (сокращение от “бабуля”) по Киловой горке и бросать в уличные электрические провода металлический обруч, вызывая кучу искр и череду коротких замыканий с выбиванием пробок у нас и соседей по улице Жуковского. На пляже с огромным интересом подсматривал за переодеванием моей ровесницы Алёнки – внучки бабушкиной приятельницы Ирины Евгеньевны Шретер. Тырил у соседки Анастасии Кондратьевны из почтового ящика газеты – “Крымскую правду” и местную феодосийскую “Победу” – и как-то был застукан на месте преступления. Гонял кур другой соседки, тёти Ани, а они, громко кудахча, убегали на своих кривых лапах. Кидался спелой мирабелью в прохожих, был пойман и доставлен к бабушке, а ухо моё болело целых пять дней. Отказывался есть манную кашу, бросив однажды Буле: “Что за ху…ню ты мне подсунула?”, за что нехило огрёб по губам (матерное словечко услышал на улице, оно понравилось, и я решил применить его, отстаивая свободу выбора дачного меню). Искал и находил на ночном небе среди созвездий трубку Волопа́са. Проходя через территорию Дома творчества писателей “Коктебель”, постоянно громко коверкал надпись на стенде: “Соблюдайте тишину! Работают пи́сатели!”, за что был высоко оценён поэтом Львом Ошаниным, как-то шедшим мимо, фразой: “Правильно! Так их! Всё пи́сают и писа́ют, всё писа́ют и пи́сают! А читать нечего!..”