Страница 88 из 112
Первая любовь была ни к кому, к любви, вторая любовь близко к первой, из первой любви вытекает и в неё же впадает. Вторая любовь тайная, горько-сладкая, запретная. Главное слово незаконной любви – “ключи”. Почему? Незаконной любви некуда податься. Гостиниц нет, друзья и рады бы дать приют незаконной любви, но все живут семьями… а дачи зимой стоят пустые. Да и не всюду она желанна, бедная вторая любовь. Вторая любовь скромна и пуглива, она только кажется нахальной самозванкой, путающей своё и чужое. На самом деле вторая любовь всего боится. Боится, что косо посмотрят, обидят, оболгут, обзовут адюльтером… а она не адюльтер, а любовь!
Девочка в белом халате на больничном обходе, за ней стайка студентов. Бабушка была бы довольна, не сказала бы “ты сама никто”, девочка очень даже кто – вершитель судеб, кумир больных и студентов. Ни больные, ни студенты не догадываются, что кумир ошеломлена силой своих чувств, себя не узнаёт, сама от себя в ужасе, неразумна, несвободна, не зависит, не владеет собой, не в её власти… а главное слово для неё – ключи. Перебирает в голове, у кого из друзей ключи не прошены, мысленно произносит с просительной интонацией “дашь ключи?”… а дачи зимой стоят пустые. Незаконная любовь большей частью скитается по чужим холодным дачам.
Вторая девочкина любовь – Долохов. Нет-нет, не из комаровской башенки, другой. Другой, но Долохов. Девочка над собой смеётся – взрослый человек, врач, и всё ещё как подросток примеривается к литературе. Но… но он же Долохов, сложный, противоречивый, не всегда светлый, есть и тёмная сторона души.
Риск, скорость, мчаться по шоссе на бешеной скорости, почерневший снег на обочине, низкое питерское небо, брызги из-под колёс, треснувшее от мороза лобовое стекло, дворники не справляются со снегопадом. Чужие дачи похожи друг на друга: потёртый сервантик, фотографии в рамочках, круглый стол с кружевной салфеткой, колченогие венские стулья, кушетка под гобеленовым цветастым покрывалом. Чужие дачи, далеко ли, близко… лучше далеко, чтобы подольше на бешеной скорости мчаться, а если машина ночью в мороз на шоссе встанет, значит, повезло – какая же страсть без приключений.
Зима, снег, снег, маленькие жалкие крыши под снегом… ну наконец-то, приехали!.. Нет, не приехали. Застряли в снегу. Бросили машину, пошли по пояс в снегу… вот он, наш чужой домик… калитку не открыть, снегом замело, а лопата в машине осталась… обратно в машину по пояс в снегу за лопатой… калитку открыли, дорожку прокопали, поднялись на заснеженное крыльцо, вот чёрт, теперь дверь не открывается!
Войти наконец-то в промёрзший дом, поёжиться от густого запаха пустоты, Господи, как же здесь холодно, броситься друг к другу… Господи, как же здесь тепло! Стылый домик, печка… счастье? Снег, снег.
Вторая любовь, ключ дрожит в замке, сразу ясно, это такое счастье, которое не навсегда. Зажмурил глаза – до смерти счастлив, открыл глаза – и нет ничего. Жалеть об этом – чистейшей глупости чистейший образец. Никто никого не обидел, просто стаял снег, пробудились заспанные зимние дачки, зашевелился дачный муравейник, и всё, больше нет места страсти, неуместны чужие ключи в дрожащей руке… Почему так? А почему одуванчик был жёлтый, а стал белый и улетел?
Третья любовь… не будем считаться сами с собой, которая из трёх настоящая… вот она, мы её так ждали.
Девочка могла бы встретить кого угодно, Болконского, Анатоля Курагина, Базарова, Евгения Онегина, Деда Мазая, но встретила Пьера Безухова из комаровской башенки. Того, кто начинался на “благо”: благородный, благодарный. Удивилась, что так литературно вышло, как в романе: уйдёшь, убежишь, уплывёшь на край света, вернёшься, а прошлое ждёт тебя на крыльце: я тут, где же мне быть… В сентиментальные минуты думала: как можно было не понять сразу, потерять, искать, найти… вот она какая, первая любовь, не остаётся в прошлом навсегда, как цветок в гербарии, брызнешь на неё живой водой, она и оживёт. Не зря Тургенева читала.
Однако сентиментальности не было особого места в её жизни. Самое важное оказалось в следующем томе: счастье это когда раз – тебя понимают, а два – когда не спрашиваешь себя ежеминутно, счастье ли это. Пьер Безухов для девочки первая любовь, она же третья, навсегда. Не зря Толстого читала.
Как каждому овощу своё время, каждой пташке по кормушке, так каждой любви своя дача, в этом ещё одна великая тайна бытия.
В следующем томе дача для девочки – это что? Небо, сосны, внучка. Прежде кокетливо говорила “ребёнок моего ребёнка”, потом решила, что уж слишком кокетливо, стала так прямо и говорить – “внучка”. На вопрос по телефону: “Привет, что делаешь?..”, как и положено, отвечает глаголами: читаю, работаю, смотрю кино. Но если читает, работает, смотрит кино на даче, то на вопрос “Привет, что делаешь?” отвечает с грамматической точки зрения нелепо: я на даче.
Что делаешь? – Я на даче. Неважно, что при этом делать: полоть клубнику, слушать шум дождя, с тайной радостью посматривать в окно “надо же, весь день дождь”, обложиться книгами и почитывать понемногу из каждой. Получается, что “на даче” – это глагол. Означает не конкретное действие, а процесс. Как будто спрашивают “что делаешь?” и отвечаешь “живу”.
Утром девочка сделала с внучкой секретик под любимой ёлкой: вырыла ямку, разровняла, в ямку серебряную бумажку, сверху листик, наверх стёклышко, засыпала землёй, иголками припорошила и веточку воткнула для опознавания, чтобы место секретика не забыть и, когда внучке захочется проверить, рыть сразу в правильном месте. Лучше было бы в секретик лепесток розы положить или колокольчик, ещё незабудку хорошо… но – осень, поэтому просто листик. Вечером пришла под ёлку, оглянулась… никто не видит, что она, в своём возрасте, трёт стёклышко, проверяет секретик? Просто не удержалась: под стёклышком листик. На серебряной бумажке.