Страница 87 из 112
– Мы все тут в Комарово чьи-то дети, вот его папа, например, заслуженный артист… – девочка кивнула на Долохова и спросила Пьера: – А твой папа кто?
– Это ты без папочки ноль без палочки, а я сам по себе, – неожиданно зло отозвался Долохов.
– А я вот не сам по себе. Мой папа – Андрей Петрович Иванов, – миролюбиво сказал Пьер Безухов.
Девочка торопливо кивнула “да-да, тот самый Иванов” и тут же сообразила – нет никакого знаменитого Иванова, а её тактично поставили на место. Вроде бы Пьер не обиделся, просто вдруг стало не о чем говорить.
Мальчики ушли, и всё стало неинтересным.
Внизу бабушка. Поёт вместе с радио “первая любо-овь, школьные года-а…”. Увидела девочку, из безмятежной бабушки-радиослушательницы превратилась в бабушкувысшую инстанцию, судит, выносит вердикт. “Эт-то ещё что?! Стыд-позор. Как ты смеешь… это не твои достижения… ты сама никто… пренебрежение к людям… высокомерие… посмотрим, чего ты сама стоишь…” Девочка мяукнула беспомощно “ты подслушивала…”, бабушка отмахнулась – “имею право”. Мерно выговаривает девочке “бу-бу-бу, бу-бу-бу”, кажется, что сейчас добавит “декабристы разбудили Герцена, Герцен разбудил революционную агитацию”.
У девочки щёки от стыда красные, как яблоки из сада. Как объяснить, что играла в гадкую игру не из высокомерия, а потому что пыталась подогреть дух соперничества, как скрыть от бабушки, что влюблена? Как самой понять, в кого влюблена?.. Чистейшей глупости чистейший образец… Не повторяется, не повторяется, не повторяется такое никогда. Комаровские сосны, дом с башенкой, бабушка… разве всё это
любишь
? Всё это просто есть.
Ненавижу! Сосны ненавижу! Траву ненавижу! Смородину ненавижу отдельно чёрную, отдельно красную… Девочка катает коляску на даче. Притворяется взрослой, а сама смесь журнала “Мурзилка” и петарды, вот сейчас взлетит и унесётся с дачи! Вышла замуж, как большая, и ребёнок у неё, как у большой, и свекровь, и муж, слово глупое и непонятное – муш, муш, муш… Девочке не нужен
муш на даче
. Муж на даче ещё хуже, чем если его нет, это уже будто печать на твою жизнь поставили и сказали – сидеть! На даче невыносимо всё: пчелы жужжат, бабочки летают, одуванчики растут. Посмотришь в небо и впадаешь в отчаяние – как тупо проходит жизнь! Ни Тургенев не помогает, ни Толстой.
Тургенев раздражает. Тургеневу легко было любить природу! Девочка бы на него посмотрела, если бы он только что получил диплом врача, а вместо того, чтобы в Мариинской больнице людей лечить, катал коляску на даче! У девочки одно желание, зато жгучее, – с дачи сбежать. Нет, не в Комарово к бабушке, бабушка растаяла в тумане, где-то на небе варит компот… раньше бабушка любила девочку, теперь девочка любит бабушку. Бабушка – врач, и девочка – врач, вроде бы по своему желанию, не в память о бабушке, но получается, что в память.
Толстой особенно раздражает. Что он всё о любви?! А есть ли любовь? Первая любовь, прошлое-будущее, а вот настоящее… дача. Несвобода, заточение, тоска.
Дача на Карельском перешейке, в посёлке Орехово. Для тех, кто там дачник, самое дорогое на свете – этот лес и это озеро, свой домик, свой забор, свои флоксы, свой куст крыжовника, в своём парнике свои огурцы. Отдых на даче это
работать на даче
. Как в торте слой бисквита – слой крема, так на даче работа в доме – работа в саду. Строят, перестраивают, копают, рыхлят, сажают, выращивают, хвастаются перед соседями – смотрите, какой кабачок вырос! Всё прекрасно в прекрасном Орехово, леса и озёра, сосны и небо, смородина красная и чёрная. Но девочка, оказывается, совершенно городской человек, ей бы асфальт погрязней, воздух почерней, дворы-колодцы, ей бы в больничную проходную, а после – белый халат, обход на отделении! А не вот это всё – сосны, небо. Ну а туалет, конечно, на улице. Ледяную воду нужно накачать в ведро, в тазу на улице детские тряпочки стирать, руки от стирки всегда красные по локоть. Но не в стирке дело!.. Девочка перестирала бы в ледяной воде детскую одежду со всего посёлка, со всего мира! Лишь бы её на полдня с дачи отпустили! Слово такое – отпустить, без
куда
отпустить или
откуда,
просто
отпустить
.
Родители мужа приезжают в пятницу, после рабочей недели, с наслаждением окидывают взглядом дом – своё! – переодеваются в дачное затрапезное, красят забор, пристраивают верандочку к времянке, где девочка живёт с ребёнком. В воскресенье вечером свекровь грустно собирается в город, с тряпкой выползает из дома задом на четвереньках: моет за собой пол, чтобы в следующую пятницу войти в чистый дом. Девочка всю неделю парник поливает из шланга на закате, как свекровь просила. Как же она ни в чём не повинную дачу ненавидит, а всё потому, что несвобода.
Девочка мысленно то шепчет, то кричит: “Отпусти-ите! Хоть на два часа, хоть на час!” Утром уедет, и вечером назад! Или вечером уедет, и вечером назад. От станции Орехово до Финляндского вокзала на электричке два часа, на город посмотрит, у проходной в Мариинской больнице постоит, хоть на миг свободным человеком, врачом себя почувствует! ….А свекровь про себя проговаривает: “Нас никто никуда не отпускал, и ничего. Мы растили детей, и ничего. Мы и слов таких не знали – «хочу», и ничего…” Ничего, ничего, ничего!..
И вдруг: “Ладно, езжай до завтра”. Девочка не верит своему счастью, обнимает свекровь, а сама уже не здесь. Мчится под прощальный плач ребёнка “ма-ама!”, несётся по тихим улицам дачного посёлка, не помня себя, не видя неба, сосен, цветов, бежит к электричке, в глазах город, в ушах стоит голос “мама!”. Торопится, словно хочет успеть на ту электричку, что уже ушла.
И вот наконец-то, ура, электричка уносит её от ненавистной дачи. Наконец-то эти сладкие слова – “следующая остановка Финляндский вокзал”. Вышла на Финляндском вокзале, на платформе постояла и на электричку – назад, на дачу… Девочка не истеричка, девочка – врач, всегда знает, что главное, что подождёт, но, как говорила бабушка, “и на старуху бывает проруха” – оказывается, знает всё, да не всё. И как будто это обратная съёмка: несётся от платформы “Орехово” – тихие улицы, небо, сосны, цветы, заборы… ненавистная дача, смородина, парник… и – наконец-то это сладкое слово “мама”. А тут и стирка, конечно. Вот же я дура, смеётся девочка, могла хотя бы стирку пропустить.