Страница 31 из 112
– Я объясню, как было. Мне тогда показалось, что вы слово “будка” могли бы интерпретировать в стиле Хлебникова, как неологизм, восходящий к слову “будет”. Помните, “будетляне” у Хлебникова? Мне показалось, что, произнося “будка”, вы должны были вспоминать “будетлян”. То есть из глагола “будет” вы как бы производили существительное с уменьшительным суффиксом. “Будка” – это как бы приватный фрагмент будущего, может быть, даже квант будущего, но очень личного, не связанного с большим временем. Если переосмыслить вашу метафору “бег времени”, это не “бег”, а “шаг”. Просто “шажок”. “Шажок” в предстоящем. Вот, скажем, сейчас – здесь и сейчас. “Будка” – это микрособытие, понимаете? Так мне тогда представлялось. Теперь я не держусь за эту идею. Она мне давно уже показалась сомнительной.
– Сомнительной? И это вы говорите мне? Не сомнительная, а бредовая!
– Согласен, – охотно покорился Стив.
Помолчали.
– Анна Андреевна, может быть, это лишнее, но я должен сказать вам: я чрезвычайно высоко ценю ваше творчество и просто люблю вас как человека. Это единственная причина, по которой я здесь.
– Знаю, знаю, – пробормотала Ахматова и вдруг повеселела. – Что же получается? Прошлое – это, что ли, прошловка, да?.. Нет, прошивка!.. А настоящее? – Она глухо засмеялась. – Что ли, настойка, да?
Стив тоже засмеялся – принуждённо. Странно было, что разговор только о нём. А столько можно было вопросов задать!..
– Прошивка, настойка, будка, – похохатывала Ахматова.
– Анна Андреевна, а вы сейчас пишете?
Смех её медленно затухал. “Не надо было”, – подумал Стив.
Замолчала. Стив слышал её тяжёлое дыхание.
– Только в стол, – тихо сказала Ахматова, настолько тихо, что Стив мог и ослышаться, и добавила ещё тише (да так ли сказала?): – Цензура была, а тут ещё круче.
Вспомнил! Не рассказать ли ей о цензуре весёлое? Как он сам нашёл цензурное вмешательство в советское издание “Робинзона Крузо”. Он один знает секрет “Робинзона Крузо”, вышедшего в Ленинграде в 1955 году, – в область его интересов эта книга попала совершенно случайно. Чем же данное издание отличается от всех английских? А вот чем. О том, что Робинзон делал стул, там сообщается в записи от 12 ноября, тогда как в оригинале он мастерил стул – 7-го. Так в дневнике Робинзона. Ещё бы! 7 ноября – священный день, Анна Андреевна знает. А тут стул какой-то. Смешно же, нет? Очень смешно. Стив гордился собой, это он сам обнаружил. Но рассказать Ахматовой не решился. О цензуре Ахматова понимала больше его.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем она заговорила снова:
– Молодёжь уроки не учит. Когда же ты окно закрыл? Окно закрыл, а дымоход не стал открывать? Угли-то, поди, не прогорели. Второй раз угораешь.
Он тоже не заметил, когда закрыл окно. А сразу и закрыл, наверное.
– Всё в порядке, Анна Андреевна. Мне хорошо. Второй раз не получится.
– Ну, тогда я не знаю, что с тобой делать.
“Надоел, значит”, – догадался Стив. Обидно. Так и не поговорили. Хотел спросить о Бродском, правда ли, что он читал в этой комнате ей “Большую элегию Джону Донну”, и помнит ли Анна Андреевна, что в числе отчуждённого от уснувшего Джона Донна упомянуты там сосны, а главное, “пустые скворешни” – не “скворечники” (
birdhouses, nesting boxes, starling houses
), а “скворешни” (непереводимо!) – совсем как у неё, только не “ветхие”, а “пустые”. Но правильное слово “скворечник” соотнеслось в мозгу Стива со словом “синичник”, и он сосредоточился на “синичнике”, вспомнил, что это не жилище синицы, а что-то другое, дикорастущее, из его прошлой жизни. Забыв о скворечниках, Стив увидел коряги, редкие синие ягоды, мох, муравьёв.
– Кыш, кыш!
– Куда? – Он очнулся.
– В лес! За грибами! За лисичками! Корзина на веранде, фонарик на полке у двери. К Чёрному озеру, за Чёрный ручей, там много грибов. Где кладбище, знаешь? Ну так быстро, давай же, давай!..
Стив метался в темноте непонятно где – какие-то углы, стены, ступеньки…
– Шоссе повернёт, а ты прямо – и за шлагбаум, и в лес. Потом левее наискосок. Ноги сами приведут. Видел лисички? Увидишь – узнаешь. В них китайское что-то. Вдоль тропинок смотри. Помногу растут. Ну, давай же, быстрее, поторопись. Кыш, кыш! И чтобы без лисичек не возвращаться!
Последние слова звенели у него в голове, когда ноги пытались удержать его на асфальте улицы Осипенко. Стива шатало, мотало из стороны в сторону, а он торопился вперёд с фонариком и корзиной.
Озёрная улица освещалась лампами с высоты бетонных столбов – света хватало, даже когда улица стала просто дорогой, но Стив не выключал всё равно фонарик. Ему навстречу по обе стороны неслись тёмные, сумасшедшие, высоченные сосны, но как-то пунктирно у них получалось – то всё сборище действительно стремило бег свой, то становилось на время незримым, чтобы снова зримо навстречу рвануть уже в обновлённом составе. Стиву даже показалось, что на нём сапоги-скороходы и что по чётным широченным шагам он зряч и внимателен, а по нечётным – слеп и беспамятен. Только спешил Стив не потому, что спешил, а потому, что на бегу чувствовал себя устойчивее.
Появилось кладбище – Стив сбавил темп.
Он даже не запыхался.
Озёрная резко поворачивала налево – к Щучьему озеру, но Стив не забыл, что надо прямо идти.
Прямо идти, был шлагбаум и непроглядная лесная дорога, и темень – не видно ни зги (
it is pitch-dark
). Фонарик был тут определённо полезным.
The flashlight was definitely useful here.
Ноги повели Стива за шлагбаум, вперёд по дороге в лес и остановили перед загородившим путь препятствием. То был человек. Живой. Вероятно, живой.
Он стоял посреди дороги и не позволял себя обойти.
– Хватит светить в лицо!
Стив отвёл фонарик. Был человек узнан.
– Где тюбетейка? – спросил Стив.
– Посвети на себя и не задавай глупых вопросов.
Посветил на себя.
Без-тюбетейки сказал:
– Владычица морей!.. Какая встреча!
– Что ты делаешь тут? – спросил Стив строго.
– Стою и не пропускаю.
– Меня?
– Всех. И тебя тоже. Других пока не было никого.
– Я иду за волчками.
– Там нет волчков.
– Почему я должен верить тебе? – спросил Стив. – В лесу очень много волчков.
Без-тюбетейки сказал:
– Я потерял машину.
– Это запой, – сказал ему Стив.
– На себя посмотри, приятель! Ты в курсе, что у тебя корзина в руке?
– Я угорел.
– А для чего?
– Не знаю, но я теперь угорелый.