Страница 29 из 112
Вспомнил: “Здесь всё меня переживёт…” Сейчас, в тёмном коридоре, ему причудилось в глаголе “переживёт” ещё что-то помимо очевидного смысла. “Переживёт” – в ударной позиции (конец строки) – очень сильный глагол. Сильнее, чем
will outlive
. Блёклое свечение источалось из-под верхнего края печной дверцы, и Стив подумал, что глагол “переживёт” – непостижимый и страшный. “Меня переживёт” – это не просто “будет жить после меня”. Это ещё “со мной сотворит” что-то, чему-то “меня” подвергнет. “Меня переживёт” предполагает действие надо мной. Переживёт кого? Меня.
“Неужели этого никто не чувствует?” – думал Стив, открывая дверцу. Может ли он понимать русский лучше русских?
Здесь – может.
Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) – были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнём. “Бледный огонь”, – подумал Стив.
Pale Fire
. Задвинул задвижку.
И в темноте комнаты строка не отпускала его: “Здесь всё меня переживёт…” Это ведь об этом “здесь”. И теперь он, Стив Роут, именно “здесь”, ох, да какое тут “здесь”! – он в самом эпицентре этого “здесь”!
“Здесь”, за столом.
Он снова отдёрнул занавески – от кого закрываться, если всё равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? – Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений, и только.)
“Всё, даже ветхие скворешни…”
Вот отчего было не по себе – от этого “всё”. Потому что ахматовское “всё” теперь принадлежало персонально ему. Он “здесь” – и вот оно “всё”. “Всё”, её “пережившее”, сейчас его достояние.
И всё же в этом “всё” не всё было ахматовским. Он “здесь”, но “ветхих скворешен” уже нет, он их сам не застал – “пережил”, но как бы заочно. Значит, всё-таки “всё”, но не “всё”.
В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.
Нет “ветхих скворешен”, зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он тоже есть, и чем он хуже рукомойника, или шкафа, или уже пропавших “скворешен”? Чем он хуже сосен, уже выросших после неё? Он сидит в темноте перед окном – вместо неё, присутствует “здесь” – вместо неё, он чувствует почти физически себя причастным к тому, что она назвала словом “всё”. Да, перед этим окном – разве он сам не принадлежит обновленному “всё”? Он позже родился, он молодой, он не совпал с нею по времени, по полноте восприятия мира, но, если он “здесь”, он тоже часть этого обновлённого “всё”. “Всё” обновляется. Может быть, он конкретно обновил собой “ветхие скворешни” – он “здесь” вместо них, он их заменил. Он – заменитель. Значит, “меня переживёт” относится к нему тоже – он тоже “переживёт”. Он и “пережил”, но – заочно, заочно!..
Стив чувствовал, что с ним что-то происходит, но он боялся отвлечься от мысли: она ему казалась туманной и ясной одновременно. Ещё немного, и он охватит разумом “всё”.
“Всё” – это то, что отчуждается от человека после его прекращения.
Смерть – это активная экспроприация мира. Это когда у тебя теперь нет ничего. “Всё” – не твоё. “Всё” – теперь не твоё достояние. Кстати, вот почему “Пушкин – наше всё”: потому что он умер.
Вспомнил о Бродском. Невероятно: он, двадцатитрёхлетний, тоже сидел в этой комнате, перед этим окном. Здесь он, наверное, и ошеломил Ахматову “Большой элегией Джону Донну”. А ведь там тоже про “всё”. То есть про смерть. “Уснуло всё” – и это рефреном.
У Ахматовой – “ветхие скворешни”, приморский ветер и месяц на небе, а у Бродского – необъятный перечень вещей, явлений, сил… “Здесь всё меня переживёт, – вновь и вновь повторялось в мозгу Стива. – Всё, даже ветхие скворешни, / И этот воздух, воздух вешний, / Морской свершивший перелёт…” Но тут же что-то цеплялось в голове за одно из нескольких “уснуло всё”, и вспоминалось наугад: “Уснуло всё. Бутыль, стакан, тазы…” – “Уснуло всё. Окно. И снег в окне…” – “Уснуло всё. Спят реки, горы, лес…” Стив понимал, что “Большая элегия” – это ответ Анне Ахматовой и что этого не знают литературоведы. Ему казалось, что он близок к разгадке какой-то тайны, которую можно лишь здесь разгадать, в этой комнате, перед этим окном, но что-то происходило со Стивом, и он испугался, что всё забудет. Страшно заболела голова. Он ощутил себя частицей мировой несправедливости. Он – английская булавка, завалявшаяся в пыли. Он – частица мира, утраченного другими. Отобранного у других.
Дальше мысль не работала. Стало ещё темнее. В сознании блеснула иголка из “Большой элегии” – образ голоса души умирающего Джона Донна. Не хватало воздуха. Он исчезал.
И тогда был ему удар по затылку.
Подзатыльник, если по-русски.
– Быстро! Окно!
Он вцепился двумя пальцами в крючок и потянул на себя. Был крючок приделан к подоконнику и вдет в ушко на раме окна.
– Вверх тяни! Не на себя!
Вверх потянул – крючок отскочил. Он надавил на раму – окно открылось.
Перегнулся через подоконник и ловил воздух ртом, словно ел темноту.
Она сказала недовольным голосом:
– Даже я знаю, что нельзя закрывать дымоход, пока не прогорят угли.
Он не удивился ни её голосу, ни тому, что в комнате стало как будто светлее. Она сидела по ту сторону стола, положив руку на скатерть. Но всё стало размытым каким-то, неочерченным. Он плохо различал черты её лица, но и по тому, что различал, узнавал её. И не удивлялся нисколько.
– Легче?
Похоже, что легче. Но голова болела, и в ушах стоял звон, будто с обеих сторон ударили ладонями по ушам.
– Не представляешь, сколько народу здесь угорело.
Вряд ли под словом “здесь” она имела в виду свой дом. Стив наверняка был единственным, кто угорел в “зелёной будке”.
Он вспомнил, как угорел молодой Герцен, когда попал под арест. То ли комната была, то ли монастырская келья. Стив несколько раз перечитывал это место, но так и не понял, что же произошло. Жандарм его отпаивал квасом. Квасом с хреном. Или опаивал?
– Отпаивал, – сказала Ахматова. – Кваса у меня нет с хреном, а что посолидней должно быть. Открой шкаф и возьми.
Стив не заметил своих шагов по комнате – он сразу нашёл себя рядом со шкафом. Открыл. Внутри было пусто. Не было даже перекладины для вешалок. И только внизу, в левом углу, стояла бутылка водки. Небольшая. Стив вспомнил, что такие раньше называли “маленькая” (
malen’kaya
).