Страница 28 из 112
В конце концов он этот сор, конечно, высыпал в мусорный мешок, но прежде всё-таки умудрился усмотреть на совке кое-что совершенно особенное. И он это особенное отделил от прочего мусора. Безопасную булавку, вот что. Вряд ли она имела отношение к Ахматовой, но она имела отношение к Стиву, потому что по-здешнему булавка была – английской. Только в России такую булавку называют английской, и Стив знал это.
Вошёл в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки всё и началось, по крайней мере если верить её биографам. Пятилетним ребёнком будто бы она нашла на прогулке булавку – с изображением лиры. “Станешь поэтом”, – будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из её детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой – хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, – Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И всё же, и всё же…
Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал её. Печь не была горячей. Она и тёплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил ещё два полена: прежние почти прогорели.
Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задёрнуть окно. Между стёклами лежали мёртвые мухи. Задёрнул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задёрнутого занавеской.
Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им всё больше и больше. Он понял, что ждёт чего-то, но не понимал чего.
В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку – к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами – как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…
Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с тёмными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.
Дом как будто вздохнул.
Он лёг на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта – в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в “зелёной будке”: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это – что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лёг, если было бы аутентичное.
Звукам – слабым шорохам, слабым потрескиваниям, – чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.
Слушал – лежал.
Теплело, он расстегнулся.
Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошёл в интернет – фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.
Гуглил “Ахматову” с “булавкой” и “лирой”. Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник – в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:
“…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: «Это значит, ты будешь поэтом», но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, –
я нашла царь-гриб
”.
Запись явно предназначалась не для Стива. Он не знал, где это – Гунгербург и кто это – Краббу. До сих пор он был убеждён, что булавку нашли в Царском Селе (читал у кого-то). А тут Царский Сад, это Киев. И что за зверь – царь-гриб, продолжающий царскую тему? Зачем Ахматова подчеркнула: “
я нашла царь-гриб
”? В чём смысл этой находки? Почему царь-гриб в Гунгербурге важнее булавки в Царском Саду? Раньше эта запись ему на глаза не попадалась. Другие – да (многое печаталось), но не эта. Знал её в пересказе. Он, конечно, имел представление о туринском издании всех записных книжек Ахматовой (более семисот страниц), но, не владея экземпляром книги, никогда не испытывал сильных страстей по этому необъятному скопищу бесчисленных записей исключительно для себя. Стив ощутил неловкость: он подглядывал за чужим, его уму неподвластным. Было бы где, но только не здесь. Что-то было воровское в том, что Стив позволял этим буковкам на экране прочитываться тут в темноте. При других обстоятельствах он бы, конечно, погуглил и Гунгербург, и дачу Краббу. Но только не тут, не на даче Ахматовой. Он как будто обжёгся об эту непонятную запись – и вышел из Гугла и выключил интернет.
Зря там побывал – негоже в этом доме и в эту ночь пользоваться интернетом. Словно в гости пришёл и подглядывал в замочную скважину за хозяйкой.
Экран погас, но в глазах Стива всё ещё тускнел мнимым прямоугольником. Показалось, что стало темнее, чем прежде, и как будто резче всё теперь запотрескивало.
Звуки исходили из-под обоев, от шкафа. Даже стол у окна словно щёлкнул суставом.
Стив поднялся и сел на постели.
Природа звуков была понятна. Мир вещей так отвечал на прогревание воздуха.
И всё же от этих вполне объяснимых шорохов, от этих вполне объяснимых похрустываний становилось не по себе.
Но не ощущений ли, подобных этой смутной тревоге, чаял Стив, соглашаясь тут ночевать?
Не сама тревога тревожила Стива, но то, что не знал Стив, как с ней поступить.
Идеально было бы написать стихотворение.
Верлибр.
Ничего ещё не было – ни строчки, одна тревога, но мгновенно представилась запись в конце: “Комарово. Будка”. И дата.
“Сор звуков”, – подумал Стив, напрягая слух. Из этого сора не вырастала музыка – слух Стива не настроился на волшебство.
Распознать бы в этом звуковом мусоре чёткое что-нибудь – вроде английской булавки.
Стив подошёл к печке, потрогал и руку отдёрнул: горячей была.
Дверь в коридор сама собою тихо открылась.
Стив закрыл дверь.
Она снова тихо открылась.
Он закрыл дверь.
Тихо открылась.
В коридоре было так же тепло, как в комнате. Дверь в тепле отказывалась закрываться. “Пусть”, – решил Стив.