Страница 27 из 112
Он и ста метров не прошёл по Морской улице, как на обе её стороны простёрлась зелёная зона – эту часть Комарово не застроили дачами, сосны тут росли свободно и в безопасности. Похоже, здесь была автобусная остановка, лампа на столбе хорошо освещала площадку, и слева от себя Стив разглядел щит с картой посёлка. О лучшем он и мечтать не мог. Просто бонус какой-то. Стив подошёл – света хватало, чтобы разобраться в этих улицах и переулках. Словно нарочно для Стива, на карте была особо обозначена главная достопримечательность – дача Ахматовой. Всё это оказалось настолько к месту и вовремя, что Стив готов был поверить в чудесное явление карты персонально ему. Кто сказал, что она здесь каждодневно наличествует для общей пользы? На какое-то мгновение Стив ощутил себя героем рассказа, которому помогает незримый повествователь. Несколько портил историю дурацкий эпизод в кафе, явно проникший сюда из другой эпопеи. Стив решил как можно быстрее забыть нелепую встречу, он бы уже и забыл, если бы что-то внутри головы не напоминало ему, что немножечко выпил.
Карта советовала воспользоваться пешеходной дорожкой. Стив по ней и пошёл – наискось через зелёную зону к Озёрной улице. Здесь было темно. Дорожка была выложена плиткой, а по бокам чернели кусты. Что-то замаячило впереди. Стив посторонился. Мимо проехал велосипедист – уж не с прибором ли ночного видения? Стив посмотрел на звёзды. Не так давно он перевёл на русский своё старое стихотворение, посвящённое самоубийству Владимира Маяковского, там есть строки: “… никогда / не корми с ладони / демонов суеты…” Помчись он сломя голову к заветной цели, это будет уже не Стив.
Ключ подошёл, замок не обманул, дверь легко поддалась, но Стив её тут же, тихо ликуя, снова закрыл и повернул ключ в обратную сторону. Дом впускал Стива, но Стив не торопился проникнуть внутрь, он хотел ещё немного побыть снаружи.
Про “побыть” он так подумал ещё: вот он не курит, но “побыть” – это было бы как если бы он выкурил сигарету.
Словно дом тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть к персоне Стива.
Осмотрелся. Владения Литфонда покоились в темноте – кое-что в виде тусклых полосок и пятен им доставалось от уличного освещения. Эти редкие просветы разрежались тенями от сосен. Окна домов были ещё темнее, чем сами дома. В одном что-то поблёскивало, будто кто-то развлекался с мобильником. Стив, не отводя взгляда от мерцающего огонька, сделал несколько шагов в сторону и убедился, что это отсвет дальнего фонаря. В другом доме из окна веранды выглядывала странная загогулина, днём Стив не приметил её. Подойдя ближе, он разглядел жестяную трубу – вероятно, арендатор веранды пользовался печкой-буржуйкой: каменная печь, надо думать, была на половине соседа.
Стив прогуливался по участку, стараясь не отходить далеко от ахматовской будки. Когда он останавливался, воцарялась тишина, и он вдоволь наслаждался ею, но, стоило ему сделать шаг-другой, тишину нарушал треск сосновой шишки, оказавшейся под подошвой ботинка.
Стив заметил, что он старательно обходит островки света, словно прячется от чьих-то глаз.
Рассмотрев контуры будки с разных сторон, Стив вернулся к исходной точке.
Теперь он вошёл в дом уверенно и столь же уверенно зажёг свет на веранде и в комнате.
Странная вещь: снаружи не холодно, а в комнате зябко. Гораздо зябче, чем вечером было. Обязательно протоплю, решил Стив.
Но сначала надо было поесть.
Ужин Стива, к счастью, не нуждался в готовке.
Тут же на веранде Стив нарезал дольками плавленый сырок “Дружба” и, смастерив сэндвич с двумя кусками чёрного хлеба, поглотил это кушанье с превеликим удовольствием. Затем он пощипал квашеную капусту прямо из контейнера. И выпил полбутылки воды. Бублик он решил оставить на потом, к чаю.
Далее Стив зажёг свет в коридоре и принялся рассматривать печь. Стена между комнатой и коридором делила печь надвое, так что голландка обогревала сразу оба помещения, причём топилась она со стороны коридора. Доставалось ли тепло Валерию Георгиевичу, соседу Сергея Анатольевича, Стив не знал: дверь к соседу была в торце коридора сразу за печкой. Стив её не касался.
Ему очень не хотелось пожара. Убедился, что пол покрыт металлическим листом, потрогал кочергу и пошевелил задвижку. Дрова, как и было ему обещано, обнаружились в общей кухне за плитой (там ещё стоял древний советский холодильник, отключённый от сети, дверца его была настежь открыта, и в нём ничего не было). Кроме поленьев, за плитой валялись различных размеров лучины и свитки бересты, приготовленной на растопку. В печь влезло четыре полена. Стив, хоть и пошевелил до того задвижку дымохода, выдвинуть её забыл – дым поначалу пошёл в коридор, а в печи береста только тлела. Стив вспомнил о задвижке, выдвинул её – теперь у него получилось. Тяга была отменной –
the draught was excellent
. Закрыв на защёлку чугунную дверцу, Стив ещё постоял и послушал, как шумит за нею огонь.
Затем Стив без особых приключений сходил за водой. Правда, рабочее ведро на цепи долго не хотело окунаться и всё норовило поплавать, но и с этой проблемой Стив справился. Стоя у колодца, он любовался тем, как ожил дом, освещённый изнутри электричеством. Ещё Стив наблюдал дым из трубы – впрочем, не столько непосредственно дым, сколько погашение звёзд почти невидимым дымом.
Колодезной водой Стив наполнил электрический чайник. Включил.
Он постоянно прислушивался к ощущениям. Что-то было такое, растворённое в здешнем воздухе, распространённое по доступной взгляду поверхности предметов и таящееся за их оболочкой, что надо было ему уловить и непременно прочувствовать. Он хотел прочувствовать ЭТО, чтобы почувствовать ТО же.
То же, что и она.
Стив решил подмести пол
1)
в комнате, где, как ему казалось, он наследил, и
2)
в коридоре, где на полу лежала трухлявая береста. Он поработал веником, собрал сор на совок и вынес на веранду – высыпать в полиэтиленовый мешок, который уготовил для бытового мусора, – да так и замер с совком в руке. Он глядел в совок и видел в нём то, из чего – при счастливейших обстоятельствах ниспослания свыше – “растут стихи, не ведая стыда”. Это был самый натуральный – ахматовский – сор, прославленный словом. Аутентичный, без дураков. Стив глядел на труху, на комочки пыли и грязи, как на что-то священное. Сиротством, немотой, недовоплощённостью веяло от этого сора – из него уже ничему не суждено было вырасти.