Страница 20 из 112
Мы обошли комнату по периметру, разглядывая фотографии на стенах. Те, на которых Каменский стоял рядом с Маяковским и Горьким и сидел в президиуме какого-то собрания вместе со смутно знакомыми усатыми мужчинами во френчах, были старательно отретушированы.
В застеклённых витринах лежали книжки Каменского, выпущенные областным издательством перед войной или сразу после войны. На почётном месте экспонировались две одинаковые, серенькие, в бумажных обложках, малоформатные книжечки с поэмой про Стеньку Разина. Одна была выставлена в закрытом виде, другая раскрыта на середине. Володя вслух прочёл одну строфу:
На круг вышел Степан
Сердцем яростным пьян.
Волга – синь-окиян.
Заорал атаман:
“Сарынь на кичку!”
Ядрёный лапоть
Пошёл шататься
По берегам!
Сарынь на кичку!
В Казань! В Саратов!
– Понятно, – саркастически покивал Володя, – чего он такую фуражку носил. Стенька Разин со своими стругами, он кто? Капитан речного флота. Ну и этот туда же.
Поднялись на второй этаж, в кабинет Каменского. К стене между книжным шкафом с полупустыми полками и единственным окном был придвинут письменный стол, на нём – алебастровая чернильница и стальной стакан для карандашей. Вполоборота к столу стояло массивное кресло с полуоблезлой позолотой на высокой, как у трона, фигурной спинке. Натянутый между подлокотниками шнурок предупреждал, что садиться в него нельзя.
– Раньше на спинке были павлиньи перья, – сообщил я Володе. – Почему, думаешь?
– Потому что футурист? – догадался он.
– Потому что кресло – архиерейское.
– Ничего себе! Откуда?
Я рассказал то, что знал от экскурсовода: в 1918 году архиепископ пермский и кунгурский Андроник был расстрелян, кафедральный собор закрыли, владычное кресло вынесли, а позднее оно каким-то образом попало к Каменскому. Он им гордился, показывал гостям.
– Нехорошо. Мог бы вернуть, – осудил его Володя.
– Как ты себе это представляешь? Куда возвращать? Кому? Может, его хотели сжечь, а Каменский спас. Он говорил, что, когда в этом кресле пишет стихи, ангелы подсказывают ему рифмы, – добавил я выразительную деталь, свидетельствующую о его наивной вере в свою миссию, но не подтверждённую никакими источниками, даже устными.
– Ну, рифмы у него самые примитивные. Степан – пьян, атаман – окиян. Чего тут такого? А то и вовсе ни в какие ворота: лапоть – Саратов. Прямо как у Незнайки.
– Это не рифма. Ассонанс, – сказал я.
Хмыкнув, Володя обратился к висевшему на стене ружью.
– На кого он тут охотился?
– На уток, вероятно. На рябчиков.
– Ешь ассонансы, рябчиков жуй, – сострил мой друг.
Он сдвинул занавеску на окне, с кривой ухмылкой оглядел наружную лесенку, ведущую к капитанскому мостику на крыше. Каменский вызывал у него всё большее неодобрение. Не стоило рассказывать ему, как иногда, приняв на грудь, поэт стоял там в своей флотской фуражке и командовал роющимся в огороде курам: “Стоп машина! Отдать швартовы!”
– Между прочим, – сказал я, – его женщину здесь очень уважали. У нее были связи в городе, она многим помогала.
– Знаю, знаю, – разгадал мой маневр Володя. – О мужчине нужно судить по женщине, которая его любит.
Он посмотрел на часы и со значением постукал ногтем по стеклу циферблата. Пора было идти на пристань. Через час мы были на другом берегу, ещё через двадцать минут – у нас на даче.
Войдя в дом, Володя присел на корточки перед моей шестилетней Галиной и очень серьёзно спросил:
– Ты меня простила?
Она изумлённо воззрилась на него, но мы с женой знали, о какой его вине идёт речь. Прошлым летом Галина в одних трусиках вышла за калитку, рвала цветочки у забора, и в этот момент коза бывшей хозяйки дома ни с того ни с сего боднула нашу дочь в спину – да так, что содрала лоскуток кожи под лопаткой. Первым на её вопль выскочил гостивший у нас Володя. Он мгновенно оценил обстановку, увидев лежавшую в траве, зашедшуюся в беззвучном крике девочку с кровавой полоской на голой спине, но бросился не к ней, а к козе, чтобы напинать ей под зад. Коза дунула от него под угор, Володя рванулся в погоню и возвратился, удовлетворённый расправой, уже после того, как жена залила рану йодом и залепила пластырем.
– Она на тебя не сердится, – сказал я. – Понимает, что месть священна. Сначала возмездие, а сострадание подождёт.
Володя покаянно промолчал.
Жена быстро собралась и уплыла на моторной лодке с соседом, тоже дачником, ехавшим в Троицу за хлебом. Оттуда с последним автобусом она собиралась уехать в город. Галина осталась со мной. Мы успели искупаться при солнце, поужинали варённой в мундире картошкой с нашего огорода и привезёнными Володей дефицитными сардельками. Масло заменяла твёрдая, желтоватая от обилия жира козья сметана.
Володя уважительно поводил ладонью по столешнице из толстых корявых досок со следами ожогов от чугунов и сковород. Попробовал приподнять стол за ножку.
– Тяжёлый. Как ты его сюда дотащил?
Я ответил, что он шёл в комплекте с домом. Остальную мебель вывезли, а стол по обычаю нужно оставить новому хозяину. Стол и икону.
– А икона где?
– Вон, – указал я на стоявшую за стеклом буфета маленькую бронзовую иконку из старообрядческого складня.
– Музейная вещь, – преувеличенно восхитился Володя, хотя иконка была самая заурядная, штампованная. – Не пожалели для тебя, а ты защищаешь этого прохиндея. Забрал себе дом священника, сидел в архиерейском кресле. Ладно бы искупал грехи талантом, так и того кот наплакал. Нет, скажешь?
– Мемуары у него отличные, “Путь энтузиаста”, – вступился я за Каменского. – Не читал?
– И не собираюсь, – отрезал Володя.
После ужина мы втроём поиграли в подкидного дурака, затем он вышел на крыльцо покурить, а я уложил Галину и на сон грядущий рассказал ей очередную историю из жизни двух неразлучных друзей – серой городской мышки-девочки и бурого полевого мышонка-мальчика. Они решили скупить в городе все мышеловки, чтобы спасти домашних мышей от геноцида, но встал вопрос: где же им, таким маленьким, раздобыть столько денег? Наконец решение нашлось: храбрые мышата залезли на сосну с сорочьим гнездом, скинули вниз украденные длиннохвостой воровкой золотые кольца, брошки, серьги с бриллиантами, а одна добрая девочка отнесла эти ювелирные изделия в комиссионный магазин. На вырученные деньги купили то, что требовалось.