Страница 19 из 112
Леонид Юзефович. Излучистая, лучистая
В конце брежневской эпохи мы с женой купили дом в деревне Кокшарово в сорока километрах от Перми. Несмотря на близость областного центра, добраться сюда было нелегко. Деревня лежала на полуострове между тремя реками без мостов, дорога шла далеко в объезд. Путь сюда на машине занимал несколько часов, да и дом был старый, с подгнившими нижними венцами, поэтому стоил дёшево. Хозяйка, помнившая, как её отец построил его незадолго до коллективизации, переехала к жившей по соседству такой же пожилой и бездетной, как она сама, дальней родственнице. В одиночку вести хозяйство обеим стало не под силу. Часть полученных денег они отложили себе на похороны, а на оставшиеся приобрели новый телевизор и две козы. Дачники вроде нас охотно покупали у них козью сметану.
Дом стоял на высоком голом мысу над речкой Кутамыш при впадении её в Сылву, которая впадает в Чусовую, а та – в Каму. Моя шестилетняя дочь Галина без запинки могла оттарабанить весь список этих перетекающих одна в другую водных артерий с Волгой и Каспием в финале. Когда-то Кутамыш вброд переходили если не курицы, то коровы, но теперь, подпёртый Камским водохранилищем, в устье он был шириной с Оку, а Сылва тут разлилась на три с лишним километра. Этот необозримый по уральским масштабам речной простор начинался в полусотне шагов за нашим огородом. На другом берегу находилось большое село Троица с двумя реперными точками – продуктовым магазином, которого у нас в деревне не было, и домом-музеем поэта Василия Каменского.
Каменский родился в Перми, рано уехал в Москву, параллельно с писанием стихов выучился на пилота и зарабатывал на жизнь демонстрационными полётами на аэроплане, позже сошёлся с футуристами, называл себя “песнебойцем” и “солнцачом”, выступал с эпатажными лекциями о жизнестроительстве, скандалил на поэтических вечерах, но в 1920-х звезда его стала клониться к закату. Не дожидаясь, пока она окончательно зайдёт за горизонт, он ещё в ранге столичной знаменитости вернулся на родину, а поскольку его прежний загородный дом на речке Каменке конфисковали для колхоза, взамен получил новый, на Сылве.
Из его поэтической продукции больше всего мне нравилось одно маленькое стихотворение. Я бубнил его себе под нос в тот июньский день, когда из нашего Кокшарово на речном трамвайчике плыл в Троицу:
Излучистая
Лучистая
Чистая
Истая
Стая
Тая
Ая
Я
С пристани я заглянул в магазин, убедился, что заслуживающих внимания продуктов не завезли, купил пачку соли, карамелек для Галины и отправился на автобусную остановку – встречать друга Володю, журналиста и начинающего драматурга. В отпуске он хотел пожить недельку у меня на даче, поработать над новой пьесой.
Володя, как мы договаривались, выехал из Перми двенадцатичасовым автобусом и прибыл в Троицу в начале второго. Обратный трамвайчик через Сылву уходил в половине четвёртого, в нашем распоряжении было два часа, и я повёл его в музей Каменского. Идти было недалеко, по дороге я едва успел рассказать ему, что дом этот принадлежал здешнему священнику, за антисоветскую агитацию сосланному с семьёй в Сибирь, поначалу Каменский жил в нём летом, как на даче, но постепенно перебрался сюда с концами. В город наезжал редко. Ходил с ружьишком, рыбачил, что-то сеял в необъятном своём огороде, завёл ульи. Всё это я узнал от экскурсовода, когда однажды был в музее на экскурсии, но кое-что другое – от здешних жителей, слышавших о Каменском от своих родителей и дедов с бабками. Я расспрашивал их в магазине или на переправе, и они мне многое о нём порассказали.
Через пять минут дошли до музейного забора. За ним видна была только часть дома со смотровой площадкой на крыше.
– Каменский его полностью перестроил, – продолжил я свои объяснения, хотя Володя слушал меня вполуха. – Считалось, что дом имеет форму корабля. Видишь, нижний этаж намного длиннее верхнего, мезонин – с плоской крышей. Это как бы корабельная рубка, тут был его кабинет. Площадка с перильцами наверху – капитанский мостик. У Каменского там стояла подзорная труба на штативе. Экскурсантам рассказывают, что ночами он смотрел в неё на звёзды, вдохновлялся и шёл писать стихи. А местные говорят, в эту трубу он подглядывал за купающимися в Сылве девками.
– Жена у него была? – поинтересовался Володя.
– Он с ней не жил. Жил с женщиной из местных. Она за ним ухаживала, когда его разбил паралич.
– Здесь и умер?
– Нет, в Москве. Позже сын забрал его к себе в Москву.
– А женщина эта?
– Осталась присматривать за домом. Когда открыли музей, взяли её в штат, смотрительницей.
Володя отворил калитку в воротах, и мы вступили на заповедную территорию. Вблизи дом-корабль был довольно неказист, с кривоватыми окнами, но по углам и посередине боковой стены шли старинной работы жестяные водостоки с ажурными башенками вверху и драконьими мордами внизу. У одного из драконов уцелел в ржавой пасти обломок языка. В ливень они выплёвывали воду в желоба из двух брёвен с выдолбленной сердцевиной. По ним она должна была стекать в железную бочку, по края врытую в землю.
Один жёлоб немного отклонился в сторону. Володя снял рюкзак и, напрягшись, подвинул его к бочке. “Ты создан для передвижения, а я для поднятия тяжестей”, – говорил он мне. При своей физической мощи и жажде справедливости дрался он редко, но в гневе был страшен. В медовый месяц, когда они с женой даже выносить мусор ходили вместе и какая-то шпана оскорбила его Татьяну похабным комплиментом, разъярённый Володя разогнал всю их кодлу эмалированным мусорным ведром.
Кассы не было. Мы купили билеты у одной смотрительницы, а другая, совсем старенькая, сидевшая с вязанием возле первой, надорвала их и показала, куда идти.
– Это она? – шепнул мне Володя.
– Та женщина умерла, – разочаровал я его. – Не так давно, кстати.
– Ты её застал?
– Она лет пять назад умерла, а дом мы в позапрошлом году купили.
На первом этаже осмотру подлежала только бывшая столовая, большая комната почти без мебели, увешанная газетными вырезками в рамках и переснятыми с оригиналов старыми фотографиями. Среди них висела на гвозде капитанская фуражка с якорем.
– Он ещё и моряк был? – удивился Володя.
– Просто нравилась ему форма капитана речного флота. Если выпьет, ходил в ней по селу. Требовал, чтобы ему честь отдавали.
– И отдавали?
– Почему нет? Местные вообще с юмором к нему относились.