Страница 21 из 112
Галина уснула, мы с Володей спустились к воде, сели на груде источенного льдом и водой берегового плавника, оставшегося от тех времен, когда по Сылве шёл запрещённый ныне молевой сплав. Закурили, и я прочёл Володе стихотворение про “излучистую, лучистую”.
– Вот бы о ком пьесу написать, – сказал он.
– Сатирическую?
– Не без того… Это стихотворение, оно, по-твоему, о чём?
– Излучистая – это он о Сылве, – начал я импровизировать на ходу. – Она такой и была, пока ГЭС не построили и водохранилище не разлилось. Неглубокая и очень чистая. Соответственно – лучистая. Знаешь, как в солнечный денёк вода лучится на отмелях, если дно песчаное. А истая – для связки, ничего не значит.
– Так не бывает, – заметил Володя.
– Ещё как бывает. Даже у больших поэтов попадаются пустые строки… Стая – стайка купальщиц. Поэт смотрит на них в подзорную трубу, пока они не одеваются и не уходят. Тогда он идёт вниз, зовёт женщину, с которой живет: “Тая!” Её Таисией звали, – с лёгкостью пошёл я на этот невинный подлог. – “Ая” – отвечает ему эхо. Через минуту откликается она сама: “Я!” Накрывает на стол, выпивает с ним рюмочку. Счастье!
– А я думаю, это он о своей жизни. По молодости мотало его то к Репину в Куоккалу, то с лекциями в Херсон и Харьков, то в Польшу с аэропланом, – продемонстрировал Володя, что внимательно изучил биографию Каменского на стенде в начале экспозиции. – Излучистая была жизнь, но счастливая, лучистая. Ну и чистая, само собой.
Небо и стихи. Маммоне не служил. Служил искусству, причём истово. Отсюда – истая. Футуристы – его стая. А после революции всё начало таять: старший Бурлюк уехал в Америку, младшего расстреляли, Маяковский сам застрелился, Хлебников умер. Никого нет, один он. Забился в эту глушь, пьёт, куролесит, картошку сажает со своей Таисией.
– А “ая” что означает?
– Это стон отчаяния. Жизнь прошла, муза его покинула, ещё и совесть грызла, что вселился в дом репрессированного. Обхватит голову руками, качается в кресле, воет: “Ай-а-а-а!” Потом вспомнит, что он был знаменитый поэт, пел волюшку, дружил с Маяковским, летал под небесами, имя его – на скрижалях. Надуется, как мышь на крупу, кричит: “Я! Я!”
Перевоплощаясь в своего героя, Володя азартно закусил губу. Наверное, с таким лицом он бегал по крапиве за злодейкой-козой и гонял шпану пустым помойным ведром.
– Тут бац – и паралич, – договорил он.
– И всё? – поразился я.
– Нет… Свет гаснет, над сценой – звёздное небо. Звучит Бах. Из-за кулис появляются тени друзей-футуристов – Маяковский, Бурлюк, Хлебников. Каменский такой же тенью встаёт им навстречу, и они вчетвером по наклонному помосту медленно поднимаются вверх, к звёздам.
– А Таисия? – напомнил я.
– Она смотрит им вслед и читает эти стихи.
Шёл одиннадцатый час, но в белёсом безоблачном небе звёзды ещё не выступили. В июне на нашей широте ночи совсем светлые. К вечеру ветер утих, безмолвная чаша водохранилища лежала перед нами. Доносило по неподвижной воде лай собак, и где-то в низовьях высоко стучала моторка.
– Возьму в долг у тестя и тоже куплю дом где-нибудь в этих местах, – сказал Володя.
Он втоптал окурок в плитняковую щебёнку на берегу, и мы пошли спать.