Страница 106 из 112
Мой папа был добрый, грустный и смелый. Он был участник Гражданской войны. Как-то к нам ночью залезли грабители, и он единственный выбежал на шум, выстрелил из пистолета и поверг их в бегство. С Ильфом они развлекались в такую игру: “Среди кого больше мерзавцев – среди партийных или беспартийных”. Когда Ильф вспоминал очередного мерзавца партийного, он мчался к нам наверх, а когда папа – беспартийного, то бежал вниз со словами: “А этот?”
Во время Финской войны папа был спецкорреспондентом “Правды” на севере Карелии и погиб в бою под Суоми-Салме вместе с Сергеем Диковским, тоже корреспондентом и писателем. В том бою погибла почти вся дивизия. Тогда было написано стихотворение Евгения Долматовского:
Мороз был трескуч, и огонь был гневен,
Ужели мы встретиться не должны,
Серёжа Диковский и Боря Левин,
В шесть часов вечера после войны…
Папа и Константин Павлович ходили на даче в полосатых футболках, Ильф обычно в коричневых брюках и рубашке, его жена Мария Николаевна в однотонном сарафане. А Валя Петрова часто носила тёмно-синие расклешённые брюки и кремовую кофточку с якорем на груди, от которого на голую спину спускались лямки. Это было очень модно. Екатерину Борисовну Ротову я запомнила в светлых платьях с яркими цветами и с красным маникюром, который меня очень поразил. Я думала, что это у неё одной такие ногти. Как-то мы ехали на дачу, на перроне попали в давку, и вдруг в толпе мелькнули красные ногти; я радостно кинулась в ту сторону, но, конечно, это была не она. Мама носила чаще всего полотняные платья. Я очень любила одно, светло-серое с небольшой синенькой вышивкой крестиком. Петров с утра ходил в пижаме, но не такой мешковатой, как ходят в поездах, а в красивой, видимо заграничной, в полосочку, с воротником шалью, и подпоясывался шнурком. Сам он был стройный, смуглый, с тёмными прямыми волосами. У него было узкое лицо с высокими скулами и узкие глаза. Что-то в нём было от индейца. Мы, дети, были ему неинтересны. Наши папы выглядели подтянутыми. Можно сказать – элегантными.
В середине тридцатых годов на даче часто бывал Петькин дядя Валентин Катаев с женой Эстер, светло-рыжей хрупкой красавицей с зеленоватыми, чуть раскосыми глазами, всегда смеющейся, приветливой. Она мне очень нравилась, а через некоторое время Эстер пополнела, и я в недоумении тыкала её в живот, спрашивая: “Эстерка, почему ты такая?” Вскоре она родила девочку. На радостях Катаев подарил Петьке велосипед: чёрный, лакированный, с кожаным седлом и педалями как каучуковые подошвы. Потрясающий. Ирка тут же закричала: “Папа, я хочу, я хочу!” – “Ирочка, у меня нет денег”. – “Как нет? Я знаю, что есть и где лежат”. И мы все побежали за ней. Она открыла ящик письменного стола, где в углу лежали деньги. Очень скоро Константин Павлович привёз ей велосипед, а я молча переживала, так как мой папа был в отъезде. Но на следующий же день Константин Павлович привёз и мне велосипед, сказав, что это от папы.
Велосипеды мы обожали, ездили вместе повсюду, на зиму забирали в Москву, где они стояли как предметы мебели.
Помню, как мы ожидали затмения солнца: сажей замазывали стёкла, потом папа привёз очки, и наконец мы отправились наблюдать – почему-то на аэродром и очень рано на рассвете. Конечно, на велосипедах, с бабушками и Константином Павловичем. Там собралось много народа, мы устроились на поле и стали смотреть, но ничего не было видно. Кто-то посоветовал смотреть лёжа вверх ногами, так и сделали. “А теперь видно!” – сказал кто-то, а я так ничего и не увидела. Потом кувыркались.
К нам приходило много гостей, некоторые жили где-то рядом. Например, Ардовы. Однажды на белой лошади приехал мальчик Алёша с мамой. Мы были так потрясены – то, что лошадь старая кляча, совершенно было неважно. Нам дали посидеть в седле. Только Петьке его мама не разрешила, он так расстроился, что с воплем бросился на землю. После этого знакомства Алёша стал приходить к нам в гости, мы играли в дочки-матери, он объявил, что будет папой, и сшил кукле платье. Ирка сразу же в него влюбилась. К семнадцати годам она стала прехорошенькой девушкой и лучше всех в округе рассекала лед Патриарших прудов на беговых коньках. В это время они с Алёшей и поженились, и у них родилась дочка Надя. Он стал знаменитым артистом Алексеем Баталовым.
Петька никак не мог выговорить слово “шоссе”, Петров над этим долго бился, сердился на него. Потом Петька стал известным кинооператором, но, к сожалению, рано ушёл из жизни.
Петькина мама, Валентина Леонтьевна, тогда была совсем молоденькая и хорошенькая, с пепельными, волнистыми волосами. Её обожал Юрий Карлович Олеша, все это знали, и мы тоже. Он подарил ей духи “Манон”, Петька тут же пригласил нас, стал показывать и открывать флакон, а мы – нюхать, и он почти всё вылил на нас. Валентина Леонтьевна издалека учуяла запах, тут же примчалась и выгнала всех из комнаты. Через некоторое время Олеша подарил ей куклу, очень большую, с закрывающимися глазами, нарядную. Кукла сидела в углу на стуле, отделённая толстым шнурком или канатом, как музейная редкость, чтобы только мы её не касались. Книжка “Три толстяка” посвящена Валентине Леонтьевне, но почему-то в современных изданиях это не указывается. Я запомнила Олешу как немолодого, невысокого, с широкой фигурой и с серыми колючими глазами, а на нас он часто посматривал настороженно и с любопытством.
Днём нас укладывали спать, рядом ставились раскладушки, обычно около огорода, в тени. Одно время мы заладили удирать: делали вид, что уснули, и вскоре вскакивали. Особенно отличалась я. И вот бабушка поставила мою раскладушку рядом с зарослями крапивы. Я забыла про это, вскочила и прыгнула. На мой крик прибежали Ильф и бабушка. Бабушка обрадовалась, что ей удалось меня проучить, а Ильф очень сочувствовал, взял на руки и обдувал. Про бабушку Ильф говорил, что “она в ногу с эпохой”. Бабушка и вправду обладала “активной жизненной позицией”. Недаром она в молодости училась в знаменитом УНОВИСе у самого Малевича. А внешне и не подумаешь – бабушка как бабушка. Вечерами, когда я уже укладывалась спать, бабушка мне читала книжки. Особенно я запомнила “Рыжика” и сказки Андерсена, даже посадили в ящике под окошком душистый горошек. И он вырос с разноцветными цветочками.
Мы взрослых называли по имени и отчеству, они друг к другу обращались по имени и на “вы”. Пожалуй, только папа и Константин Павлович были на “ты”.