Страница 107 из 112
Ильф и Мария Николаевна часто сидели на ступеньках террасы и наблюдали, как мы играем, расспрашивали нас и вникали в наши дела. Их занимали наши отношения. Как-то я поссорилась с Иркой и пожаловалась им, и они посоветовали мне быть мужественной. Я переспросила: “Это что, выйти замуж?” Их это рассмешило, объяснения не помню, но поняла, что спросила какую-то глупость, и смутилась, а потом тоже засмеялась.
Иногда Ильф сидел один, снимал пенсне и протирал глаза. Иногда быстро ходил по аллейке, которая вела к калитке. Позже по этой аллейке он катал коляску кофейного цвета на мягких рессорах с Сашенькой. У них в комнате было просторно, светло, но я помню только мольберт, за которым рисовала Мария Николаевна, тахту и обеденный стол, прижатый к стене, на нём стояли какие-то вазочки с печеньем и чашки.
Константин Павлович Ротов рисовал за письменным столом, где у него был идеальный порядок: карандаши отточенные, кисточки чистенькие. Мы часто подбегали к нему, становились за спиной и смотрели, как он раскрашивает рисунки, а Петька иногда стоял подолгу, как заворожённый, и Ротов ему говорил: “Не сопи”. Мне помнится, что он в это время оформлял книжку “Три поросёнка”.
В нашем московском дворе все боялись управдома. Звали его Гусянов. Он ходил в галифе и косоворотке, подпоясанной ремешком, и был грозой не только для мальчишек-хулиганов, но и для взрослых. Всюду наводил порядок. И я, приехав на дачу, всё рассказывала про управдома – Гусянова. Это сочетание “управдом Гусянов” почему-то забавляло Константина Павловича и стало как бы поговоркой. Нам он даже грозил, когда не слушались: “Вот вызовем управдома Гусянова” или “управдома”. И вдруг в разгар лета я увидела, как от калитки шла компания во главе с самим Гусяновым. У него под мышкой красовался волейбольный мяч. Я не поверила своим глазам и помчалась к Константину Павловичу. “Там, там Гусянов!” – крикнула я. Он так поразился, что воскликнул: “Как, тот самый? как же это может быть?” и побежал к калитке. Оказалось, что всё правда. Гусянов пришёл к нам просто поиграть в волейбол.
После поездки Ильфа с Петровым в Америку на даче около ворот стоял автомобиль. На нём никто не ездил. Этот автомобиль, кажется, принадлежал Катаеву. Наконец, у него появился водитель – солидный мужчина, которого называли по имени и отчеству. Мы, конечно, мечтали прокатиться, и Константин Павлович организовал нам прогулку. Погода стояла хорошая, верх кузова откинули, и мы уселись, а провожающие бабушки заохали, что нас продует и мы заболеем. И я, неожиданно для себя, ляпнула: “И у нас потекут сопли”. Тут же Константин Павлович очень строго мне сказал, чтобы я больше так не говорила. Я расстроилась. Мы покатались по посёлку, и никто, конечно, не заболел. Кроме автомобиля, появились в нашем обиходе пустые коробки из-под сигар со стеклянными крышками и с красным кантом по сторонам. Мы пробовали ими дразнить быка в проходящем мимо стаде, пока пастух хлыстом не надавал нам по рукам.
На даче взрослые часто смеялись, любили розыгрыши. Какие-то отдельные шутки я помню, о некоторых знаю понаслышке. Ходили слухи, что старый хозяин дачи имел винный погреб, и время от времени в шутку начинали его искать.
Об одном розыгрыше Ильфа рассказала сестра его жены. Однажды Илья Арнольдович, загадочно улыбаясь, сказал Марии Николаевне: “Завтра к нам на целый день приедет художник Кукрыникс с женой и детьми”. В воскресенье рано утром открывается калитка, и входят… трое мужчин, каждый с женой и детьми.
В начале июня Константин Павлович одновременно с соседом посадил помидоры, рассаду они тоже покупали вместе. Помидоры всё никак не созревали. И как-то вечером он покрасил их в ярко-красный цвет. Утром, как только сосед это увидел, он бросился к Ротову с криком: “Костя, почему у тебя красные? Почему?”
Ротов любил радио и разбирался в технике, у него был приёмник. Он установил на террасе радиоточку, а из комнаты можно было вещать, и он постоянно кого-то разыгрывал. Например, моего папу разыграли так: как бы настоящий диктор объявил литературную передачу – отзыв Льва Никулина о романе Левина “Юноша”. Отзыв был ругательный. Папа поверил и возмутился: “Каков мерзавец, только вчера его встретил – он так хвалил! Как увижу, набью морду”.
Тогда приёмники ценились по количеству ламп. Как-то к Ротову пришёл знакомый, и между ними состоялся такой разговор: “Костя, я купил двухламповый, а у тебя какой?” – “У меня трёхламповый”. – “А где же третья?” – “А она в уборной”.
Некоторые розыгрыши я помню, но про папу мне рассказал Константин Павлович уже в пятидесятые годы. Они вместе плавали, в середине тридцатых, в Турцию и Италию. Он удивился, когда папа лёг поспать в новом костюме. Оказалось, что Боря не носил новые вещи, пока к ним не привыкнет. Из этой поездки нам с Иркой привезли по платьицу: мне васильковое, а Ирке красное.
В 1940 году после пионерского лагеря я приехала на дачу, когда уже не было Ильфа. Там жили Мария Николаевна и Сашенька. Она напоминала маленькую барышню, нежную, с медно-рыжими волосами и веснушками, в вязаном платьице. С ней гуляла воспитательница в буклях, которую звали “мадам”. Она учила Сашеньку французскому языку.
Наша дача оказалась несчастливой. С ней была связана какая-то мистика. Весной 1937-го умер Ильф – говорили, что перед его смертью на всей даче зажёгся свет. В начале 1940 года на Финской войне погиб мой папа – Борис Левин. Летом 1940-го на даче арестовали Константина Ротова, а летом 1942-го, в Отечественную войну, разбился на самолёте Евгений Петров. Предыдущий хозяин тоже погиб. И когда дачи не стало, наши мамы сказали: “Слава Богу, что у нас её нет”. К счастью, Константин Павлович остался жив и вернулся.