Страница 105 из 112
Елена Левина. Они были молоды… Они были талантливы…
Посвящается Сергею Шаргунову
Молодые писатели Илья Ильф, Евгений Петров, Борис Левин и художник Константин Ротов в 1931 году купили дачу у Михаила Кольцова на станции “Клязьма”. Все они ещё с 1920-х работали в юмористических журналах, дружили, ездили вместе в командировки. Они были молоды… Они были талантливы… Они были полны надежд и планов. Почти у всех были маленькие дети.
Дача находилась близко от станции на широкой, заросшей травой улице с узкими тротуарами и огромной лужей посередине. Как раз против этой лужи и стояла наша дача, в глубине участка, огороженного невысоким серым забором из мелких планочек. Дом, двухэтажный, точнее с мансардой и башенкой, голубого цвета с синими наличниками, рамами и столбиками, подпиравшими крышу террасы. Участок просторный, светлый, с соснами и берёзами. От калитки к дому шла аллейка из кустов с розовыми цветами в виде метёлочек. Перед домом были разбиты грядки с табаком и большая клумба с анютиными глазками, а вдоль фундамента всегда росли настурции. Направо от клумбы – полянка, где играли дети, а взрослые – в городки. За ней у забора – огород с кустиками укропа и заросли крапивы. Налево, в стороне от дома, находилась площадка, где вечерами играли в волейбол. А когда не хватало игроков, то зазывали даже прохожих.
На одной половине первого этажа жили Ильфы и Петровы: комната Ильфов выходила на широкую террасу под крышей. Напротив, через коридор, в двух маленьких смежных комнатах жили Петровы. А Ротовы – в другой половине дома, в большой угловой комнате с открытой террасой, её всегда заливало дождём.
За входом с крыльцом, в правом торце дома, начинался коридор, проходящий через весь дом, на другую сторону. Около входа в углу – общая кухня. Скрипучая деревянная лестница вела к нам на мансарду, в большую комнату с окном на скошенном потолке, под окном стоял обеденный стол. Четыре двери вели в другие отдельные комнатки: одна использовалась под кухню, две другие располагались над крышей нижней террасы, и на неё можно было выходить из окошек, а четвёртая комната – в башенке – была как раз моя. Каждая комната имела своё название. Одна, помнится, называлась “гроб”.
На даче, “на Клязьме”, так обычно все говорили, жили дети: Ирка Ротова, Петька Петров и я, Ёлка Левина. Мы с Иркой родились осенью, а Петька в январе и был моложе на год. Позднее у Ильфов появилась девочка Машенька, которая прожила недолго, а уже в 1935 году родилась Саша. Жили мы там каждое лето до 1940 года. Ирка была худющая и зелёная, потому что ела колбасу, а я розовенькая, потому что ела морковку, – так говорила моя бабушка. Ирка любила дразниться и гримасничать, как обезьяна, а Петька, наоборот, был очень покладистый, и от него пахло грудным молочком – так мы считали и его нюхали. С утра пораньше мы выбегали из дома и начинали носиться. Это мешало Ильфу. Он говорил: “Они топочут, как пони”.
Из игрушек у нас были лопатки, папиросные коробки и куклы. Но больше всего мы любили копать какие-то ямы и смотреть, как играют в волейбол, сами тоже играли в мячик, бегали с сачками за бабочками, шлёпали по лужам во время дождя. Дрались, ссорились и мирились. Взрослые никогда не вмешивались в наши отношения.
Днём за кустиками нас обливали водой, нагретой на солнце; в жаркие дни водили на речку. Мы выходили на крутой берег, смотрели на купающихся, спускались по тропинке на пляж, валялись в песке, гонялись за стрекозами, бултыхались в воде, но плавать нас почему-то не учили. Ещё нас водили есть клубнику на какую-то дачу, где были парники и росло много флоксов. Мы садились на лавочку и скромно ждали, когда принесут ягоды. Однажды нам с Иркой дали одну тарелку клубники на двоих, разделив её ложкой пополам, и мы подрались. Я быстро съела свою долю, а Ирка облизывала ягодки и строила рожи, я не выдержала и стукнула под тарелкой, так что они разлетелись.
Мы всё время что-то выдумывали: однажды разделись догола, обмазались сажей с кастрюль и, как негритята, отправились на станцию. По дороге нас узнали и отвели домой, где никак не могли отмыть. Я помню, как поливали из кувшинов с горячей водой и тёрли. Когда было больно и мы пищали, бабушка приговаривала: “Шлепка им, шлепка им надо!” Ирка так густо намазалась, что её до конца не оттёрли и завернули в газету, чтобы не пачкать бельё.
В другой раз нам захотелось заработать денег, мы вышли за калитку с огромным эмалированным чайником и стаканом и всем прохожим предлагали купить воду. Люди улыбались, но отказывались. Тогда мы нарвали цветов и стали предлагать букеты. Опять все улыбались, но никто ничего не покупал. На свою беду мимо нашей калитки шла девочка с бидоном для керосина, и в руках у неё был желанный рубль. Ирка выхватила рубль, а мы всучили ей букет. На её крик сбежались взрослые и как следует отодрали нас.
Больше всех нам уделяли внимание Константин Павлович и бабушки – моя и Петькина. Они ходили с нами гулять на поле аэродрома, мы смотрели, как взлетают самолёты и прыгают парашютисты. Как-то мы заблудились в лесу и всё шли, шли на солнечный лучик, наконец вышли на незнакомую опушку, где встретили слепых, которые привели нас домой. Все над нами смеялись.
Мы все вместе смотрели кино про Гулливера у лилипутов и “Три поросёнка”.
Я помню, как встречали поезд с челюскинцами. Поезд замедлил ход на станции, мы им махали руками, а они нам. Всё было в цветах.
Петькина бабушка любила его кормить. “Петя! Петя! Ручки мыть!” – кричала она. Однажды она выбежала за ним с горшочком пшённой каши: “Ну Петя, хоть ложечку!”, но вместо Пети подбежали мы с открытыми ртами, и она поочерёдно кормила нас потрясающе вкусной кашей, жёлтой, рассыпчатой, сладкой, как гоголь-моголь. Кстати, гоголь-моголем нас кормили часто. Молоком нас тоже поили – от козы, которая щипала травку на соседнем участке. Однажды мы её накормили папиросами.
Я жила с бабушкой и няней, часто к нам приезжал папа. Он жил в комнате, где было мало солнца. Там стояли железная кровать, накрытая серым одеялом, письменный стол и корзина для бумаги. Когда он появлялся, мы все очень радовались, а я особенно, и вылезала с ним на крышу, на зависть Петьке и Ирке, но папа их сразу тоже звал. Они мчались как угорелые к нам наверх, и мы все вместе ели картошку в мундире и распевали: “Сидели мы на крыше, а может быть, и выше…” Мама приезжала редко, она много работала и говорила, что не любит дачу и дач вообще, ей нужен простор. Она была художницей и ездила писать под Рязань к своей подруге.