Страница 104 из 112
– А вы где живёте? Я могу подвезти, если вы тут не застрянете…
Старик называет адрес дома в квартале от нашего. И мы идём вместе, вдвоём, в поликлинику, и я воображаю, что это мой дедушка. Один мой дед умер задолго до моего рождения, другой жил далеко, и мы по-настоящему не знали друг друга.
В поликлинике дедушке объясняют, что таких справок здесь уже лет десять как не дают.
– Ну и зараза ваша врачиха! – возмущаюсь я, а потом прошу администратора: – Может, выпишете в порядке исключения? Ему девяносто три года.
Администраторше на вид лет тридцать, у неё короткие синие волосы. В лице что-то щёлкает:
– Реально, девяносто три? И у нас не на учёте?
– Нет, – подтверждает старик. От него хорошо пахнет сухой травой. Приятно думать, что это мой дедушка.
– Сейчас узнаю, ждите! – Администраторша выходит из-за стойки и шагает в ближайший кабинет. Через минуту оттуда высовывается голова врача и снова исчезает. Потом снова появляется администраторша и просит старика дать ей паспорт.
Через пять минут мы выходим из поликлиники со справкой и шагаем по тропинке к машине.
– Как вас зовут? – спрашиваю я.
– Александр, – говорит дедушка. Без отчества, просто Александр!
Он рассказывает мне, что ещё два года назад водил машину, но теперь побаивается. Я киваю и проезжаю мимо опасного разворота. Едем по старой Кольцовской дороге, под ясным июньским небом. Александр не слишком разговорчив, а может, он боится отвлекать меня от “управления транспортным средством”.
– Кем вы работали?
– Я был лесным инженером, – говорит он.
Дальше мы едем до города молча, и я благодарна, что он не расспрашивает о тебе – он лишь только скупо кивнул тогда на крыльце, с таким лицом, с каким говорят: “Бывает”. За девяносто три чего только не увидишь.
– Какое небо красивое, – говорю я, когда мы уже сворачиваем к нашей улице.
– Кучевые облака, – кивает Александр и довольно ловко выбирается из машины. Приятно, что он не рассыпается в благодарностях – что всего лишь с достоинством принимает заботу.
Это только кажется, что лекарств много, на самом деле по большей части все они действуют примерно одинаково. Или не действуют.
Июль приходит в понедельник вместе с жестокой жарой. Осёл – на тропе, тащит сумки в здание с табличкой. В воздухе висит густой запах зрелой травы, листва уже не изумрудная, а как будто нефритовая. То здесь то там попадается кисловатая лесная малина, которой не хватает бусинок. Через штакетник одного из участков свисают чёрные от ягод ветви ирги. Яблоки крепнут, хотя по-прежнему зелёные, и даже от одного взгляда на них сводит скулы.
Алишера-Восемь-дней депортируют. Он пришёл куда-то платить пошлину, и ему тут же шлёпнули отметку в паспорт. Я сочувствую, и я в ужасе – моя ванная всё ещё не окончена.
– Не переживай, хозяйка, мой брат придёт и сделает всё за восемь дней!
Я спрашиваю тебя, хочешь ли ты домой, а ты пожимаешь плечами – говоришь, что и здесь нормально. Мы снова видели ту бабушку-гонщицу, точнее, её машину – к ветровому стеклу прилип первый, наверное, в этом году жёлтый лист. Не хочется думать про осень с её жёлтыми листьями и холодами. Лучше думать про участки и их невидимых обитателей – кто они, эти труженики леса? Почему за всё время, что мы бродим по этой тропинке – вот уже три с лишним месяца, – я так ни разу и не увидела ни единой живой души, ни одной головы над штакетником, ни одной руки, собирающей ягоды с веток?
Но я совсем не уверена, что хочу знать ответ на эту загадку. Пусть участки сохранят свою тайну, как мы храним свою.
Впереди у нас – широкий солнечный свет августа; он будет лежать на зелёной траве, как золотистый ковёр. Повсюду запахнет грибами. Простонет поезд вдали, и в ответ ему зальётся лаем бездомный пёс. Мне позвонит Аброр – брат Алишера, и наш многострадальный ремонт наконец-то закончится.
А ты будешь по-прежнему здесь.
А я, что я. Вдыхаю любовь и выдыхаю надежду. Вдыхаю – любовь. Вдыхаю бесполезную любовь.