Страница 100 из 108
Она тяжело вздыхает и двигается максимально далеко от меня, почти прижимается к двери машины с другой стороны.
Я не возражаю. Попробую поговорить еще раз около ее дома. Если не получится, попытаю удачу в следующий раз. Иногда кажется, конечно, что терпения у меня уже не осталось, но вода камень точит, разве нет?
Пока едем, я слежу за дорогой. Смотрю за картой в телефоне, кидаю внимательные взгляды в окно. Просто после смерти отца приобрел раздражающую привычку контролировать все, что от меня зависит. А там, где заканчивается сфера моего влияния, раскидывается бескрайнее поле тревожности.
Хочется достать из поясной сумки упаковку влажных салфеток, чтобы протереть руки, но я давлю в себе это желание.
Помимо дороги, я так же отслеживаю и Олино состояние. Поэтому, когда она поворачивается ко мне и позволяет себе беспомощный взгляд, тут же стучу водителя по плечу. Прошу:
— Останови. Быстрее.
И потом, уже на улице, пока мою девочку тошнит, держу ей волосы. Одной рукой собираю темные блестящие пряди, а другой глажу ее по спине, жалею.
Говорю:
— Сейчас станет полегче, Лель.
Мы уже достаточно близко к дому Бахман, поэтому такси я отпускаю. Смотреть ему тут не на что, а в машине ей снова станет плохо.
— Отвали, рыцарь, – сообщает Оля, едва только приходит в себя.
Накрывает губы рукавом моего свитшота и отворачивается, спину держит идеально прямо.
Наверное, пока я ее искал и ехал до бара, она успела изрядно накидаться. Но, даже стоя около дороги на газоне, где ей только что было плохо, Бахман все равно остается королевой. Снисходительно берет у меня влажные салфетки, обтирает лицо, а потом прикрывает глаза, подняв голову к темному небу. Дышит глубоко, с каким-то жадным наслаждением.
Потом поднимает веки, смотрит на меня, прищурившись, как будто наводит фокус. Скидывает кроссовки и коротко сообщает мне:
— Натерли.
И просто идет вперед, без обуви.
Я офигеваю от происходящего. Нужна ли мне невменяемая девушка? Вопрос, разумеется, риторический. Поэтому подхватываю ее кроссы и иду следом.
Леля же раскидывает руки в стороны и кричит:
— Вот такая хреновая жизнь!
Впервые за последнее время у меня реально щемит сердце. Почти физически.
Все в команде знают, что Лелю воспитывала бабушка, потому что мама ушла от них очень рано, а отец был занят работой. Но Ольги Александровны не стало восемь месяцев назад, и Бахман до сих пор эту потерю не пережила. Я был и на похоронах, и на поминках. Старался поддерживать, а она была так подавлена, что наконец забыла о том, что мне семнадцать. Тогда и поцеловались первый раз. Я не лез, она сама захотела. Пробовали хоть раз проявить благородство и отказаться от поцелуя, когда девушка мечты сама за ним тянется? Шансов было ноль.
С тех пор и болтаемся в серой зоне. Она то ко мне, то от меня. Вроде, хочет быть со мной, но тормозит, разница в возрасте останавливает. Если бы мне хоть восемнадцать было..
— Знаешь, Наумов, что самое интересное? – говорит Леля, всплескивая руками.
— Ну?
— Я так злюсь на тебя! Но еще больше меня бесят твои давалочки. Вот как так работает женский мозг? Никакой логики! Ведь это ты виноват, а не они!
Все еще иду за ней и несу в руках кроссы. Закусываю щеку изнутри и затем поджимаю губы. Да, это было крайне тупое решение. И мне жаль, что она так говорит обо всех девочках из группы. Та, что запала на Кирилла, вообще на «давалочку» не похожа.
— Я виноват, – повторяю за Бахман негромко.
— Да, скажи мне что-нибудь, что я не знаю!
— Оль, – вздыхаю и пытаюсь снова начать разговор, хоть понимаю, что она немного не в том состоянии, – это был тупой поступок, прости. Но ты мне сказала, что я малолетка и у нас ничего не может быть. Как я должен был себя чувствовать? Как, по-твоему, я до сих пор себя чувствую?
Бахман останавливается, смотрит куда-то вниз. Затем резкими, раздраженными жестами стягивает носки и вышвыривает, не глядя, куда-то в траву. Их я уже не подбираю, не такая уж важная потеря.
И Леля продолжает идти босиком по дороге. Следующие несколько минут проводим в молчании. Слушаю, как шаркают ее джинсы об асфальт. Хорошо, что после жаркого дня он еще не остыл. А потом она резко оборачивается, и я замечаю, как дрожит ее подбородок.
Моя девочка произносит срывающимся голосом:
— Фим.. не надо тебе быть со мной. Я сама не знаю, что делаю. Лучше найди девушку себе по возрасту. И чтобы была нормальной. Боже.. Нет, забудь. Забудь, что я сказала! Не смей никого трогать!
Оля вдруг содрогается от рыданий, и я бросаюсь вперед, чтобы крепко ее обнять. Она плачет, трясется и бормочет:
— Тронешь, и я умру.
— Лель, есть только ты.
— Ты врешь! – стонет она мне в плечо.
— Бахман, из нас двоих только ты больная.
— Я здоровая. Это ты проверься. Так много половых партнеров.. ну.. не к добру.
— Какая же ты стерва, – смеюсь и качаю головой.
Моя она. Моя. Сдохну, но не позволю ей уйти. По судьбе так написано. Я эту идею всей душой ненавижу, но именно сейчас отца гораздо лучше понимаю.
— Ты маленький, Наумов. Ты со мной не справишься, я сама не справляюсь.
— Господи, да замолчишь ты или нет?! – рявкаю я и, обхватив подбородок Лели пальцами, снова жестко и резко прислоняюсь своими губами к ее. Только бы не говорила больше ничего. Только бы затихла.
-.. .-.. .. ..– .
А потом я провожаю ее домой, вручаю в руки отцу, который, судя по всему, совсем не удивлен состоянию дочери. Он смотрит на меня, вздыхает, уточняет зачем-то:
— Ефим?
— Да, здравствуйте.
— Спасибо.
— Ее укачало в такси, – предпринимаю совсем уж тупую попытку отмазать Бахман.
Но от нее так перегаром разит, что Антон Игоревич мне, конечно, не верит. Усмехается мрачно, пожимает руку и закрывает дверь.
И я снова чувствую себя тупым мальцом. Ни мнения, ни авторитета. И почему я решил, что Бахман будет со мной?
Леля
Едва проснувшись, я чувствую острое чувство вины. Где-то читала, что это естественный спутник похмелья, и у него даже есть свой термин – шеймовер. Наличие отдельной терминологии, честно говоря, мое состояние нисколько не облегчает. Голова и так трещит, а когда на нее обрушиваются воспоминания вечера, и вовсе раскалывается надвое.
Боже, ну что за дура.
Разлепив веки, я пытаюсь собрать себя в кучу. Оказывается, сплю поверх одеяла в джинсах и в свитшоте Ефима. На столике у кровати стоит бутылка минералки и лежит обезболивающее. Папа всегда так делает.
А потом лишает меня тачки на пару недель. Дает понять, что заботится, но поведение мое не одобряет.