Страница 53 из 71
До мыслей об увиденном в кабинете Покровского я добрался только к позднему вечеру. День выдался насыщенный: восемь операций, и даже спонтанная лекция по переливанию крови, которую я прочитал прямо в коридоре, пока мы с Ильиной ждали, когда подготовят очередного раненого. Девчонки-студентки слушали, раскрыв рты, и даже Серафима не перебивала, хотя я несколько раз ловил на себе её внимательный, оценивающий взгляд. Но о том, откуда такие познания, она не спрашивала. Хотя, я ничего особо нового и экстраординарного не говорил, а набор для определения группы крови с сыворотками мне с собой по убедительной просьбе выдал Цейтлин в Харькове. Он тогда ещё удивился, что я знаю о трансфузиологии, переливании крови, и знаком с трудами Владимира Николаевича Шамова, которого сам знал лично. Я же на тот момент уже почти не удивлялся тому, что люди, о которых я читал и писал рефераты, по учебникам и методичкам которых сдавал экзамены, здесь были живыми и здоровыми, а не медными, бронзовыми или гипсовыми, как на барельефах в институте, в профиль.
А ещё вспомнил мемуары Владимира Васильевича Кованова, по чьему учебнику оперативной хирургии и топографической анатомии готовился когда-то. Он писал о работе с кровью на фронте, и не только с человеческой, но и бычьей. Её, конечно, не переливали бойцам, но его гемокостол точно работал! Бычья кровь, соль, специи, спирт — таким своеобразным ликёром угощали тяжелораненых. И результаты для этого времени были вполне прорывными. Владимира Васильевича даже к государственной награде представили, только когда и к какой именно — я не запомнил. Но это и не имело значения. Накладывая очередной шов, подумал: а ведь и сам Кованов сейчас где-то на фронте, оперирует, может, уже экспериментирует с кровью. И от этой мысли стало будто бы легче. От понимания того, что я не один, что целая армия самоотверженных врачей бьётся над тем, чтобы помочь стране, Родине, каждому конкретному раненому. Да, я не вспомню методики изготовления всяких солкосерилов, актовегинов и иммуноферонов. Да, наверное, даже если вспомню — ничего не получится, это тебе не просто капельки на тарелке смешать и, подождав, отметить, в каких из них белок свернётся, чтобы определить группу крови, как однокашники Вани Николина делали в Минске. Но я помнил, кроме его радости, когда он определил собственную, первую, и многое другое. И это помогало уже сейчас.
Силами сандружинниц под руководством ответственной Светланы организовал тотальное определение групп крови у всего персонала госпиталя, включая хозяйственные и параклинические подразделения. Народ, наслышанный о том, как новый доктор поделился собственной с раненым героем-танкистом, это моё рацпредложение поддержал и принял мгновенно. О том, почему этого не было сделано раньше, я решил не думать. Мало ли, сколько забот у начальства? И какие они? И почему станция переливания крови собирает донорский материал для консервации и отправки на фронт, хотя его и тут не хватает? Но вокруг было самое начало войны, и сложностей хватало на любом, наверное, участке. Оставалось только радоваться тому, что мой, конкретно мой, Ивана Николина, участок пока менее прочих связан с бумагами, отчётами, докладами, заслушиваниями и прочей мурой, которую я никогда не любил. А вот то, что меньше чем через час дотошная Света принесла на подпись разлинованный лист, где были перечислены все потенциальные доноры, пусть и не везде с указанием группы крови, было достижением. И тоже должно было начать спасать раненых, возможно, уже завтра, если не сегодня.
Почти ночью, когда осенний день давно закончился, часть окон занавесили тёмной тканью, а во всех остальных палатах погасили все до единого огни, я сидел в бывшей лаборантской, пил всё тот же чай, но уже горячий. И только тогда вспомнил о том, что увидел и услышал в кабинете у начальника госпиталя. О коробке с трофейными ампулами, словах рябого, которые он выкрикнул тогда: «Николай Сергеевич, нужно усилить…».
В дверь беззвучно вошёл Коля и молча сел напротив меня.
— Что-то ты хмурый, — сказал он, присматриваясь. Окон в моей келье не было, поэтому керосинка коптила, хоть и еле-еле. — Денёк трудный выдался? Говорят, все живы, вроде.
— Коль, — помолчав, начал я, и он сразу напрягся, уловив мой тон, даже вперёд подался, и лицо стало жёстче. — Есть у меня определённые опасения. Поделиться только с тобой могу… и должен. Твой профиль, разведка.
— Подробнее, — сказал он, и это «подробнее» прозвучало так по-военному, по-деловому, что я на мгновение почувствовал себя не хирургом, а бойцом разведвзвода, одним из тех «спецов», с кем не раз общался в своё время.
Я рассказал всё. Про трофейный морфий на подоконнике в кабинете начальника госпиталя и мои сомнения о том, откуда бы ему взяться здесь, в тылу, за сотни километров от фронта. Про слова Яковлева, которые он выкрикнул тогда. Про то, как Покровский нервничал, хоть и не подавал виду, как странно рыхлый посмотрел на меня, когда я задержал взгляд на коробке с ампулами. Про то, что всё это могло, конечно, быть пустяком, случайностью, совпадением. Но могло и не быть.
— Мысли? — спросил Чарный, когда я закончил. И эта его лаконичность говорила о том, что мозги у него работали куда быстрее и напряжённее речевого аппарата.
— Три, на выбор, — ответил я. — Первая: мне всё с перепугу померещилось. Ну, последствия контузии, усталость — всякое бывает. Вторая: у начгоспиталя какие-то свои дела с Яковлевым. И третья, самая поганая: у начальника госпиталя дела с Яковлевым, и дела эти как-то связаны с препаратами.
Коля помолчал. Потом мотнул головой:
— Так, ну, первую сразу отметаем. Тебя напугать — задачка та ещё. Я как того деда с бревном в глазу на фоне полыхавшего вагона вспомню — руки мокнут. Как ты его — раз-раз, — передёрнулся еле заметно он. — А две других — не наша печаль. Надо в органы сигнализировать.
— Не о чем пока, — поморщился я. — Получится тот же сигнал, что у Яковлева, не сигнал, а сплошной голословный донос. И мы тогда будем иметь бледный вид, и всё впечатление от твоего недавнего знакомства смажем.
— Смажем — это мягко сказано, — задумался он.
Мы помолчали. В коридоре слышались звуки сдавленного плача и успокаивающий шёпот. Это госпиталь, тут бывает такое. Когда с ранеными работают только опытные, повидавшие многое и многих, это редкость, но тут, в сорок первом, где медсестры вчера окончили школу, где у врачей, включая заведующих отделениями, едва высохла типографская краска на дипломах — не так. Тут часто плачут. Пока.