Страница 54 из 71
— Ты вот что, — сказал я наконец. — Поспрашивай у местных, неприметно так, между делом как бы. Как дела в целом обстоят, кто чем дышит. Если придумаешь, как не в лоб узнать про хранение и учёт сильнодействующих обезболивающих — особо внимательно. Только я вот ума не приложу, как это можно сделать, не привлекая лишнего внимания…
— Кто на что учился, — усмехнулся он. И скопировал до мелочей и мой утренний тон, и жест, с каким я тогда пожал плечами, и выражение лица. Показав, с каким сомнением и неохотой я отвечал, а точнее уходил от ответа о переливании крови. Специалист. Разведка, вроде, но вот тут прям школой актёрского мастерства повеяло. Хотя, кто знает, чему их там в разведшколах учат?
— Сделаем, Иван Николаич. Ваня то есть. Не робей, придумаю чего-нибудь.
Он протянул мне руку, и я пожал её. И улыбнулись мы с ним друг другу по-настоящему, по-дружески. Коля ушёл, а я задумался над тем, как и о чём говорить с завтрашним «каменным гостем». Ясно, что из Харькова информация по мне уже дошла, если не напрямую, то с Колиным пакетом. Понятно, что увязать меня с бомбардировкой эшелона сможет только очень настойчивый, но не очень далёкий сотрудник. Учитывая то, что комбриг направил сержанта к Митряшову персонально — вряд ли этот незнакомый пока Семён Трофимович был из таких. Оставалось понять, чем мы сможем быть друг другу полезны? Идеально — чтобы он мне не мешал. Но надеяться на то, что всё будет ровно и гладко я перестал давно, если вообще хоть когда-то начинал. Вербовать станет? А чем это мне может грозить? Тут, в госпитале, наверняка каждый первый, начиная с Покровского и Ильиной — бдительный и сознательный. Ну, станет на одного больше. В конце концов, это всё для фронта, всё для Победы, а в том, что выявлять и клеймить всех подозрительных я не стану, сомневаться было глупо. У меня на это просто времени нет. Додумать мысль до конца почти удалось, но сон помешал. Остановился я на том, что хороший врач гораздо нужнее и полезнее органам, чем они мне.
Майор Митряшов прибыл на следующий день, ближе к полудню.
Я как раз осматривал комбрига, Виталия Андреевича. Сильный мужик, крепкий и явно в драке злой и быстрый, как броня и наши танки, из той песни, которую он часто напевал. Хороший знак — те, кто собираются помирать в ближайшее время, песен не поют. Хорошим было многое: состояние шва, пульс, цвет слизистых, общее состояние. На себя самого, вчерашнего, танкист похож не был, и это радовало.
— Говорят, всю кровь, до самой последней капли мне отдал, Иван Николаич, — с прищуром, где как-то невероятно сочетались почтение с сомнением, пробасил он, пока я смотрел шов. Голос у него для невысокого роста был удивительным, глубоким и низким.
— Это кто ж такое сморозил? — улыбнулся я, не отвлекаясь от работы. Но его быстрый взгляд на ту рыжую, с косичками, Любу, заметить успел. И тяжкий вздох Светы-отличницы услышал.
— Люба, сколько крови в организме человека? — спросил я покрасневшую, вспыхнувшую аж, санитарочку. Сестринские курсы она как раз оканчивала.
— От трёх до шести литров, — еле слышно отозвалась она.
— В общем верно, но разброс большой. У женщин — от трёх до пяти, у мужиков от четырёх до шести, но это тоже очень в среднем. Проще считать по весу: примерный объём крови у женщины — шестьдесят миллилитров на кило живого веса, у мужчин — семьдесят. Тоже, конечно, примерно выходит, но чуток поближе к правде. Теперь давай смотреть.
Я говорил спокойно и не по-учительски, потому что она и так, кажется, была близка к тому, чтоб расплакаться. И комбриг сопел, явно переживая за то, что «сдал» её.
— Мы с товарищем Вороновым разной комплекции, он плотнее, я повыше. Но весим, предположим, примерно поровну, восемьдесят пять кило. Сколько в нас крови?
Она закусила губу, окинув палату в поисках тетрадки и карандаша, а потом зажмурилась и выдала:
— Пять литров девятьсот пятьдесят миллилитров на брата или одиннадцать девятьсот на двоих!
— Ого! Ловко, — с одобрением проворчал Виталий Андреевич. Который явно посчитал в уме ещё быстрее.
— Молодец, всё так. Теперь скажи мне, какая кровопотеря считается критической? — я продолжал говорить ровно и мирно, как друг, или, как тут называли, старший товарищ.
— Так… Снижение давления, повышение частоты сердечных сокращений, — ответственно, будто конспект проговаривая, начала она. — Малая восполняется сама, при средней, до полутора литров, тахикардия и падение давления. При тяжёлой — шок, угнетение сознания. При критической требуется экстренное восполнение объёма, она наступает при потере больше сорока процентов!
— Отлично! — я показал большой палец. — Значит, если бы я отдал товарищу Воронову всю, до последней капли, было бы что?
— Летальный исход, — повесила конопатый нос Люба.
— И опять правильно. Умница, всё знаешь на «пятёрку»! Объём перелитой крови немного превысил тот, что рекомендовал товарищ Семашко в «Инструкции НарКомЗдрава по применению лечебного метода переливания крови», там, кажется, было не больше одного процента от массы тела, — память Вани Николина не подвела, Света важно закивала головой, подтверждая. — Но у нас и случай был не рядовой. А бригадно-командирский.
Воронов рассмеялся, будто давая команду девчатам — захихикали и они. В это время за раскрытыми дверями палаты одна за другой пронеслись две белых фигуры. Но, судя по тому, что криков не было — поводом для беготни служило не то, что кто-то снова решил умереть, и не то, что к крыльцу должны были вот-вот привезти на телегах и машинах много работы.
— У нас так бойцы суетиться начинают, когда начальство в расположении,— от внимательного танкиста это тоже не укрылось. И я был с ним согласен, так не только бойцы суетиться начинали, когда в клинику или располагу приходили важные дяденьки под большими звёздами или с большими деньгами. Все сразу подбираются, начинают говорить тише, двигаться быстрее, и даже раненые, кажется, стонут не так громко.