Товарищ военврач II

Глава 16

Новая старая школа

Комнатушка, в которой я проснулся, хотя скорее очнулся, была крошечной — не то бывшая лаборантская, не то вообще кладовка, если это не одно и то же. Облупленные стены, выкрашенные тусклой масляной краской, напоминали примерно одинаково и процедурную, и прозекторскую. Только темновато было без окон, а дрожавшее на стене светлое пятно напомнило о том, что до полной электрификации всей страны пока далеко. Как и до Победы, хотя до неё значительно ближе. Я лежал на узкой жёсткой койке, укрытый до самого подбородка колючим одеялом, и смотрел в потолок, пытаясь понять, который сейчас час, и сколько я пробыл без сознания.

Повернув голову направо, увидел напротив, на такой же койке, Чарного. Он не читал, не дремал, не чистил оружие, а просто сидел, уперев локти в колени, опустив голову. Но когда я пошевелился, сразу поднял глаза на меня.

— Вас вообще хоть на минуту оставить можно? — начал он, и в голосе его, обычно спокойном до равнодушия, прозвучала какая-то странная, непривычная нота. Обида? Досада? Тревога? — Меня ж не было-то всего ничего, как тут-то успели, Иван Николаич?

— Дай попить и не нуди. — Голос мой прозвучал хрипло и непривычно слабо. — Можно просто Иван. Или Ваня. Я не особо старше буду, если не младше вообще. Как сходил?

Он поднялся, поднял с тумбочки кружку и протянул мне. Я взял её обеими руками, чувствуя, как холодные пальцы чуть подрагивают, припал к ней и чуть не облился от неожиданности. Чай! Крепкий, сладкий, хоть и почти холодный. Но при этом самый настоящий чай! Не морковка тёртая-сушёная, не лесное разнотравье, заваренное в котелке на костре. Сладкий чай. Как мало, оказывается, нужно для счастья человеку…

— Нормально сходил, — ответил Коля, когда я оторвался от кружки. — Познакомились. Завтра товарищ майор сам обещал зайти, лично побеседовать. Они с товарищем Соколовым, оказывается, старые знакомые. И пакет тот, что вы… ты у начальника эшелона оставил, который для военврача был, тоже пригодился. Оказалось, и пакет уже у них, и покойного Науменко майор лично знал… В целом, нормально. Служить можно.

Он говорил привычно, спокойно, и я вдруг заметил, что хмурится он меньше обычного. Наверное, знакомство на самом деле прошло удачно.

— Лида как? — спросил я, возвращая кружку.

— Хорошо. — Он помолчал, и на его лице промелькнуло то самое выражение, которое бывает у мужчин, впервые готовящихся стать отцами, где переплетаются гордость с растерянностью и тревога с воодушевлением. — А… сколько ещё до…

— Месяца два или три, — ответил я, вспоминая тот разговор с Оксаной. — Ей волноваться надо меньше, а питаться за двоих. С этим тут как?

— С этим тоже нормально, даже хорошо, — кивнул он. — Как Зинаида Ивановна говорила: от пуза, может, и не нажраться, но и с голодухи не помереть.

При упоминании о Плетнёвой Коля помрачнел. Зина осталась в Харькове, вместе с Галей и Ганной, вместе с десятками людей, которые были родными для него и стали родными для меня за то время, что наш отряд провёл по эту сторону Днепра. И от мысли о том, что там с ними сейчас, в городе, который со дня на день мог оказаться в кольце фашистов, становилось тошно.

Мы помолчали. Кто-то прошёл по коридору, судя по звукам — санитарка с вёдрами. Где-то далеко, в другом крыле, протяжно выл раненый. Так хрипло, монотонно, бессмысленно и безнадёжно воют люди, которым уже не помогает обезбол.

— Ты как вообще? — спросил вдруг Коля. — Я про кровь. Много отдал?

— Граммов триста, — ответил я. — Может, чуть больше. Ерунда, через неделю восстановится.

— Откуда знаешь?

— Кто на что учился, — пожал я плечами, неловко обходя неудобный вопрос.

Дверь приоткрылась, и в комнатушку заглянули разом две головы: одна в белой косынке, другая в шапочке, из-под которой выбивались тёмные, чуть тронутые сединой пряди. Смирнова, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь и упёрла руки в бока, став неразличимо похожей на Зину Плетнёву, о которой вспоминали только что. Ростом пониже, в плечах и прочем поуже, но в целом — очень похоже вышло.

— О, очкнулся? — спросила она, и в её голосе удивительным образом звучали издёвка и тревога одновременно. — Как самочувствие, больной?

— Жить буду, — успокоил я, улыбнувшись. — Как тот, с кровотечением?

— Тоже будет, — ответила за неё Ильина. — А вам, Иван Николаевич, от всего персонала госпиталя и меня — огромная благодарность за наглядную демонстрацию смысла фразы «Aliis inserviendo consumor», высеченной на надгробии великого Николая Васильевича Склифосовского.

«Светя другим — сгораю сам». Ну да, вполне наглядно, получается, вышло, почти по-книжно-киношному.

— Не планировал как-то, Серафима Николаевна, — сказал я вслух. — Само так получилось. И ко мне можно без отчества.

— Лучший экспромт всегда тщательно подготовлен, — улыбнулась она, и её строгое, почти суровое лицо вдруг стало как-то неуловимо добрее. — Тогда и я — Серафима. И можно тоже без отчества.

— Ты этому только попадись на язык, Фима Николавна, — с точно такой же улыбкой влезла Оксана. — Знаешь, как он меня взял моду звать? Окс! Прям на три буквы, я извиняюсь!

Ильина хмыкнула, и я вдруг подумал, что эти две женщины, одна, прошедшая Финскую и Уманский котёл, и другая, сутками стоявшая у операционного стола в тыловом госпитале, похожи гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. В них было что-то одинаково профессиональное, жёсткое, резкое, и в то же время неуловимо, но истинно женское, материнское. Хотя одна часто употребляла тяжёлые официальные фразы, а вторая не стеснялась обложить кого-нибудь по матери, и тоже не легче.

Они вышли, держа друг друга под локотки и пересмеиваясь, как старые подруги. А я остался лежать, думая о том, что всё-таки очень удачно вышло с тем, чтобы добраться сюда, в Тамбов, в этот госпиталь. К этим людям. Но долго думать не пришлось, как и разлёживаться.