Страница 37 из 71
— Зачем? — поднял на меня совершенно ошалелые глаза он.
— Носилки с товарищем надо повыше поднять, чтоб вода из банки в него обратно не заливалась, — кивнул я на розовато-красноватое содержимое импровизированной дренажной ёмкости. Обыкновенной литровой банки. — Про сообщающиеся сосуды слыхал?
— Ага. Сейчас! — и он кинулся, но на этот раз в сторону хвоста. И вернулся вскоре с парой ящиков, вторую пару нёс Коля, побежавший за ним следом.
— Вот! Вот это дело! Давайте их поближе, чтоб удобнее было, — велел я.
В компании с бойцами, что охраняли Иванова, соорудили ложе повыше, на него установили носилки.
— А сами вы где будете? — удивлённо спросил парень, размазав масляное пятно рукавом ещё сильнее.
— На полу, — пожал плечами я, опускаясь.
— В крови⁈ — ахнул тот.
— В крови, — подтвердила Оксана, что вязала из бинта крепление, чтобы повесить флакон с раствором на крючок в стене-переборке, освободив Марусю, что пока держала бутылку на весу. — Мы ж военные врачи, паря. Кровь, дерьмо и волосы — это наша стихия. Ну а чего, не всем же по облакам-то гулять?
— Товарищ военврач, а если бы вы в него трубку не вставили, чего было бы? — неожиданно робко и как-то даже вежливо спросил старший от охраны, капитан.
— Помер бы, — спокойно ответила вместо меня Маруся, меняя руку, в которой держала флакон под самым потолком. Светловолосая девочка со вздёрнутым носиком, вчерашняя школьница.
— Как? — ахнул техник, глядя не на неё, а на вздрогнувшего капитана.
— Скоропостижно, — таким же спокойным и лёгким голосом пояснила Катя, собирая найденной под лавкой тряпкой кровь. — Ты бы, браток, нашёл ещё ветоши какой, а? Это Оксана Пална, вон, приучена в крови сидеть по уши, а у товарищей из особого отдела, наверное, нет той привычки…
Да, военный юмор — странный. Но смех, зазвучавший вокруг, будто в который раз отогнал подальше смерть. Ту, о которой без страха и почтения говорили здесь молоденькие девчата. Ту, которую не раз видели вблизи парни, охранявшие особого товарища Иванова, явно бывшего с безносой «на ты». С которой изо дня в день боролся каждый из нас.
— Товарищ военврач, — сказал капитан, когда смех утих. — Я доложу командованию о вашем подвиге. Вы спасли ценного сотрудника, прямо в воздухе, без оборудования, без всех этих ваших…
Я покачал головой, прерывая его:
— Это товарищ Иванов подвиг совершил, сумев выжить. В очередной раз. А я просто сделал свою работу.
Самолёт начал снижение. Моторы загудели как-то по-другому, громче, с подвывом.
— Воронеж. Садимся, — со знанием дела пояснил техник. С которого только-только сошёл смущённый румянец после того, как Маруся, достав бинт, стёрла ему со щеки масляное пятно.
Посадка вышла жёсткой. Наш самолёт подпрыгнул раза три, дёрнулся, всё вокруг шумело и свистело. Мы прижимали к лавке и ящикам на ней носилки с раненым. Он открыл глаза, но при первой же попытке открыть рот я положил ему ладонь на губы и покачал головой. Тот только глаза прикрыл, поняв, что говорить пока не следовало.
Точно так же он прикрыл глаза, будто прощаясь и благодаря, найдя меня в шеренге у борта самолёта, когда подтянутые ребята выгрузили носилки с ним и понесли к машине. Молча. Разговорчивых среди них, кажется, не водилось, и все слова, что были сказаны в воздухе, там и остались. Капитан, прощаясь, просто пожал мне руку. А я просто отдал ему клочок бумаги, на котором было описано всё, что мы сделали с товарищем Ивановым: капельница, дренаж, герметизация грудной клетки. С точным временем напротив каждого действия. Надеясь на то, что тут, в Воронеже, он попадёт в хорошие руки, и владельцу тех рук эти сведения помогут, как и вся остальная история на бланках Первой Советской больницы города Харькова, написанная Соболевым.
Грузовик за нами подогнали только через два часа. Лида дремала на плече у мужа, сидя рядом с ним на таком же жёстком и неудобном креслице. Оксана, пристроив в головах вещмешок, расстелила шинель и легла прямо на пол. Катя с Марусей устроились по обе стороны от неё, и засопели они все втроём буквально через пару минут. Война учит многому тех, кто успевает научиться. В том числе и таким простым военным правдам: есть, пока дают, и спать при любом удобном случае.
Я рассматривал документы, полученные вчера от Бориса Наумовича. Там был приказ о присвоении товарищу Николину И. Н. звания военврача третьего ранга и диплом о высшем медицинском образовании, выданный Харьковским медицинским и подписанный профессором Цейтлиным, Александром Захаровичем. Даты на обоих были вчерашние. Вчерашним же числом был датирован и второй приказ: отбыть в сортировочный эвакуационный госпиталь №400, базирующийся в Тамбове, и поступить под командование военврача второго ранга Покровского Н. С. Про этот госпиталь и его работу в военное время я, кажется, что-то читал во время учёбы, но вот фамилия эта мне не говорила ровным счётом ничего. Оставалось только надеяться на то, что там не будет проблем ни с прохождением фильтрации, ни с работой. И что приступить к ней удастся быстрее, не тратя время на проверки и формальности, что никому не будет дела до того, почему диплом выдан только в этом году, и не в положенное время, а вот только что, в сентябре. И что дата начала обучения в нём вообще не была указана.
Катя закинула руку на Оксану, коснувшись её груди. Товарищ военфельдшер открыла глаза, но не пошевелилась. Нашла меня, подняла бровь. Я успокаивающе качнул головой, дескать, спи, всё в порядке. Поднялся и укрыл их шинелями, своей и Лидиной — они с Колей сидели в обнимку под одной на двоих.
— Товарищ Николин? — спросил негромко, подойдя ближе, командир с петлицами лейтенанта.
— Да, это я.
— Прошу за мной, машина у крыльца, — он указал рукой, приглашая следовать к выходу.
Я помог подняться девчатам, охавшим и потиравшим глаза, оправляя форму, взял Оксанин баул и пошёл за лейтенантом.