Товарищ военврач II

Глава 11

С небес на землю

— Я не полечу, — выдохнул он.

Коля, не глядя мне в глаза, стоял напряжённый и явно злой. И я его отлично понимал, потому что сам был точно таким же.

— С чего бы? — сдерживаясь, спросил я.

— Как я отряд брошу? Мирон Васильевич, Гаврила Ильич, остальные тут останутся, немца воевать, а я — в тыл? Не по-товарищески это, не по-советски.

Я глубоко вздохнул. И выдохнул. Три раза подряд.

— Ты кто такой?

— А? — удивился он, наконец посмотрев мне в глаза.

— Не «а», а кто ты такой? Отвечать!

Командовать, как старшины и тем более полковники с генералами, я так и не научился. Но использовать «рабочий» голос в нерабочей обстановке умел.

— Сержант Рабоче-Крестьянской Красной Армии! — отчеканил он.

— Какая первоочередная задача у Рабоче-Крестьянской Красной Армии?

— Уничтожить врага, посягнувшего на Родину!

— Ответь мне, сержант, но сперва подумай внимательно. Что для армии и Родины нужнее? Чтобы ты остался тут и геройски погиб, как ребята в Бресте, Риге, Кишинёве? Как под Уманью, в Днепропетровске, в Киеве вот прямо сейчас? Или чтобы ты своими собственными руками спас сто, двести, триста красноармейцев, вернув их в строй?

— Я могу с диверсиями, в тыл врага… — вскинулся было он.

— Ты один можешь вернуть в строй батальон. Целый батальон, сержант! — я сорвался на рык. — И из них каждый сможет пойти в тыл с диверсией, если будет приказ! Спасти жизнь товарищу, подарить ему возможность громить врага! Да не одному, а целому батальону! Думай, я сказал!..

Он опустил глаза и закрыл рот.

— Я же думал, это из-за Лиды, — от пролетарской уверенности не осталось и следа.

— Плохо думал. Думай дальше. Но рядом со мной, учась и запоминая всё, что видишь, всё, что слышишь. Ты отделением командовал, опыт имеешь, разный опыт, нужный, Родине нужный! Разведка ты, или дурилка картонная⁈

— Разведка! — он поднял глаза.

— Тогда смотри в приказ, сержант. «Поступить в распоряжение военврача Николина». Ознакомился? Подпись увидел? Марш собираться!

— И не криви рыло, Коля! Ты ж у самого доктора Николина в бригаде, это тебе не с шашкой на танки! Это, брат, наука! — Краско говорил убедительнее меня, гораздо.

К аэродрому нас пришли проводить и Борис Наумович, и они с Тимофеевым. Но двое молчали, говорил один Мирон, иногда дёргая обожжённой щекой. И Зинченко только пакет какой-то передал, пошептав что-то на ухо вскинувшему брови Чарному.

— Ты с ним на ноги полк поставишь! Дивизию, может! Хотя нет, дивизию не успеете, войне-то скоро конец… Но полк — железно! И слушай мои напутственные слова, сержант. Доктора Николина беречь, как красное знамя. Такие, как он, нужны партии и Родине. А ты, коли повезёт подучиться малость у него, сам таким же стать можешь, понял? Не слышу! — повысил голос он.

— Понял, Мирон Васильевич… Он и сам то же говорил, — удивлённо, хоть и по-прежнему хмуро, покосился на меня Чарный.

— Нет, ну ты вовсе-то уж не позорь меня, Коля! — кавалерист закатил глаза. — Тебе что, двое старших по званию одно и то же повторять должны? А ну-ка соберись, казак! И дальше слушай напутствие. Николин, конечно, мужчина серьёзный, но доктор. А они, как счетоводы, в очочках через одного и вроде как малость пришибленные. А этот и вовсе отбитый, да к тому же контуженный. Поэтому могёт быть чуток рассеянным. А ты, казак, рассеянным быть не должо́н! И за боеготовность бригады доктора Николина отвечаешь лично, понял? Вон, и товарищ майор говорит!

Зинченко согласно кивнул, не пряча улыбки.

— Потому — следить в оба! Шуруй давай, казак-санитар!

Он проводил уходящего к самолёту Чарного взглядом, вздохнул и обнял меня.

— Спасибо, Иван, — неожиданно тихие, после недавних, слова заставили вздрогнуть. — Глядишь, живы будут.

— Ну, бывай! — продолжил он уже прежним тоном, отстраняясь. Загадывать не станем, но, может, и свидимся!

— Свидимся! Только чур чтоб своими ногами ко мне пришли, без носилок! Потому как лёжа спирт за Победу пить неудобно! — ответил я, пожимая руки и обнимаясь с каждым.

И на душе было теплее от того, что любой из этих, повидавших столько ужасов, людей понимал и поддерживал моё желание спасти хотя бы одну семью на этой страшной войне. Просто потому, что я

мог

это сделать. И холоднее было от того, что встретиться мы могли совсем не так, как хотелось бы. А могли и не увидеться больше никогда.

Самолёт гудел моторами, и этот гул, то стихавший, то нараставший, то ли из-за смены высоты, то ли ещё по какой-то причине, казался оглушительным после ночной тишины Харькова. Мы сидели в железном брюхе, на откидных лавках вдоль бортов, и каждый, наверное, думал о чём-то о своём, как в той песне. Я думал о том, что этот самолёт, судя по аккуратным заплаткам на фюзеляже, тоже побывал под обстрелом и тоже выжил. Как и все мы.

Оксана сидела напротив, привалившись спиной к вибрировавшей переборке, и держала за руку Катю. Белова, всегда такая собранная у стола, сейчас вцепилась в ладонь старшей подруги-товарища так, что побелели костяшки и ногти. Глаза её были крепко зажмурены, губы сжаты в белую полоску. Коля обнимал Лиду, прикрывая её от ледяного сквозняка, тянувшего откуда-то с хвоста. Маруся, самая молодая из нас, сидела, сжавшись в комочек, и смотрела в одну точку на противоположной стене.

— Первый раз лечу, — прошептала Катя, не открывая глаз. Я удивился тому, что разобрал слова, думал, при таком шуме надо на ухо орать, иначе ничего не услышишь.

— Я тоже, — неожиданно призналась Оксана. Громко, уверенно, как всегда. — На таком — первый. Но ты не боись, эти, говорят, надёжные. Вон, глянь, сколько дырок залатали, а ничего, летает. Вот я на санитарном У-2 летала как-то раз, вот где ужас, мать-то его. Трещит всё, всё болтается, фанера кругом, верёвки какие-то, бр-р-р. Тут лучше не в пример, я точно тебе говорю, Катюха!

Я перевёл взгляд на носилки, на которых лежал раненый. Старший из четырёх его охранников, высокий шатен в чине капитана, сидел рядом, держа автомат на коленях, и смотрел на меня с тем особым, настороженным вниманием, с каким обычно смотрят на других те, кто по долгу службы привык никому не доверять.