Страница 34 из 71
— А ты, я смотрю, не только профессоров удивлять умеешь, — сказал он задумчиво. — Мысли здравые, а за напоминание о заводах — отдельное спасибо. Только никому больше об этом не говори, понял? Никогда. А пока собирайся. Вечером вылет, бумаги уже готовы. Боря тебя пригласит, отдаст.
— Спасибо, товарищ комбриг.
Он ушёл, а я остался под старым каштаном, думая о том, что, может, и впрямь удастся что-то изменить. Заводы вряд ли успеют эвакуировать, но, может, хоть что-то не достанется фашистам. Может, тысячи людей, которые погибли в оккупации в моём времени, здесь будут спасены? А может, и нет. Но я совершенно точно сделал всё, что мог. Пусть даже это «всё» и заключалось всего лишь в нескольких словах, сказанных вовремя нужному человеку.
К вечеру меня, как и предупреждал комбриг, вызвал Зинченко.
Комната в здании напротив, где он расположился, больше походила на штаб дивизии: карты на стене, телефонный аппарат на столе, стопки каких-то бумаг, перетянутые шпагатом. Сам Борис Наумович сидел, склонившись над каким-то документом, и что-то вычёркивал в нём. Увидев меня, кивнул на табурет:
— Садись, Николин. Приказы получены. Ты и твои люди вылетаете в Воронеж сегодня ночью. Там получите дальнейшие распоряжения. Я остаюсь здесь.
— Ясно, — ответил я. — Приказы?..
— Первый — о присвоении тебе звания военврача третьего ранга. Второй — об отправке хирурга Николина И. Н. с бригадой в тыл. Держи, это копии. А это — рекомендательные письма от профессуры. Крепко ты им по сердцу пришёлся, видимо. Я говорил, что нет необходимости, но всё равно каждый написал, — он протянул мне довольно пухлый конверт.
— Спасибо, — только и смог сказать я. Удивившись тому, что занятые люди не забыли. И тому, что вес бумажного слова всегда был куда солиднее.
— Самолёт в двадцать три ноль-ноль. Будь готов, — он пожал мне руку на прощание.
И я пошёл собирать людей. Вещей у меня особо и не было, и это, как ни странно, было плохо. Вещи собирать гораздо проще: сложил в мешок, затянул верёвку — и готов. Им не надо объяснять, почему забираешь ту или иную. Не надо врать, не надо оправдываться. А людей… людям надо смотреть в глаза. И говорить им, что одни летят в тыл, в то время как другие остаются здесь, в городе, который через несколько недель займёт враг.
Я просто дал каждому пятнадцать минут на сборы. Оксана пришла с таким объёмным вещмешком, что в нём поместилось, кажется, пол отделения. Катя и Маруся стояли у стенки, держась за руки, как на школьном утреннике. Лида и Коля зашли последними — она опиралась на его руку, и сразу села на кушетку, а он остался стоять, поставив под ноги два узла с пожитками.
— Значит, так, товарищи, — сказал я, обводя их взглядом. — Через два часа мы вылетаем в Воронеж. Там, может, и дальше отправят. Работы нам хватит везде, без дела не останемся. Борис Наумович обещал машину, так что через полчаса всем выйти на крыльцо.
Они молчали, понимая, что я говорил не всё. Что за стенами этой больницы, останутся Галя, Зина, Ганна и ещё десятки людей, с которыми они прошли такой невозможно длинный путь от Перегоновки.
Но никто не спросил: «Почему мы, а не они?». На войне нет места для «почему». Потому что есть такое слово: «надо».
От автора:
Он оказался в августе 1941 года. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он — советский человек из двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный
#438284