Страница 33 из 71
Я никогда не видел, чтобы Оксана Павловна Смирнова, военфельдшер, прошедшая Финскую, Уманский котёл, ту ночную переправу через Днепр, плакала. И ни разу не видел того, как плачут без слёз, утирая сухие красные глаза автоматически. Так, будто все до единой слёзы были выплаканы давно. Или недавно.
— В Улан-Удэ детишек увезли, — продолжала она, утирая сухие щёки ладонью. — Весь детский дом, к нему Алёнку пристроили. Там, в тылу, глядишь, и спасутся, живы останутся. Зинка ей вещмешок пошила даже, когда и успела-то… Хлебца дала в дорогу, сахарку даже сменяла у кого-то… Господи, Вань, ну почему так? Почему дети должны бежать от этой войны? Почему мы, взрослые, не можем их защитить?
Я не ответил. Только молча обнял за плечи. Никогда не умел успокаивать женщин, ни в той жизни, ни в этой, но сейчас слова были не нужны. Она уткнулась лбом мне в плечо, и её спина заходила ходуном. Я гладил её по слишком коротким для женщины, жёстким, пахшим йодом и хлоркой, волосам и шептал какую-то чушь — что всё будет хорошо, что Алёнка в безопасности, что война кончится и мы все встретимся снова. Я сам не верил в то, что говорил, но вдруг очень остро ощутил, что война забирала не только жизни, но и
живых людей
. И это ещё больнее. И к Алёнке, девочке со смешными белыми косичками с бинтами вместо лент, и впрямь прикипели душой все в отряде. А теперь она едет прочь, на восток. И будет жить. Если повезёт.
Оксана уснула у меня на руках. И не проснулась, когда я осторожно переложил её на кушетку, укрыв вытертым одеялом. И вышел, прикрыв за собой дверь.
Утром увидел её на обходе — с тем же прежним привычным видом железной бабы, непробиваемой, насмешливой и крепкой, повидавшей всякое. Подбородок и нос вверх, спина прямая, глаза — сухие и колючие. Только тот, кто видел её вчера на вокзале или в ординаторской, мог бы заметить припухлость век и красноту глаз, чуть более резкие, чем обычно, движения. Но кто бы стал приглядываться?
Проходя мимо, она на мгновение задержалась и еле различимо шепнула:
— Спасибо, Вань.
И никто, кроме меня, этого не услышал.
Разговор с Соколовым случился в тот же день, ближе к вечеру. Комбриг сам нашёл меня — я как раз сидел на скамейке под каштаном и смотрел на кусок хлеба, который сунула мне Зина. Ставшая непривычно молчаливой и неулыбчивой. Хлеб надо было съесть, но от усталости не было аппетита. Михаил Григорьевич подошёл и тяжело опустился рядом как раз в тот момент, когда я убеждал себя в том, что врачу, который лечит других, режет и заставляет пить горькие таблетки, должно быть стыдно за то, что он сам себя не может уговорить поесть.
— Слышал, ты продолжаешь удивлять, — сказал он. — Прямой массаж сердца, надо же. Соболев говорит — такого даже в журналах не читал.
— В журналах много чего не пишут, — ответил я, откусив-таки от горбушки. — Война дописывает.
— Это точно, — согласился он. — Война — тот ещё соавтор. На-ка вот, глотни…
Комбриг протянул мне фляжку.
— Да не боись, не спирт. Чай там, с шиповником. Говорят, полезный.
Душистый и сладкий, чай был и впрямь к месту, и справиться с хлебом помог быстро.
— К отлёту готов? По списку не передумал ничего?
— Готов, Михаил Григорьевич. Не передумал, — покачал головой я.
— В последний момент сообщили, что самолётов два будет. Но мест не прибавится, не обессудь, — покосился на меня он.
— Да о чём вы говорите, — повёл плечом я. — Ясно, что всех не увезти.
— Ясно, да не всем… Ответственные товарищи, партработники, секретари едва не до драки дошли, пока места распределяли, — поморщился он. — А как узнали, что вместо двоих может полететь Иванов, вовсе на стенку полезли!
«Ивановым» был тот самый особый штатский, у палаты которого дежурили четверо бойцов, и ещё двое сидели внутри. О том, что сказал или мог сказать в бреду этот товарищ, строго запрещено было даже думать — каждый, кто входил к нему в палату, давал подписку. Я расписался одним из первых. Когда Соколов в накинутом халате вбежал в палату, едва пришедший в себя Иванов прошептал:
— Киев пал, Миша… — и закашлялся.
— Все вон, — приказал тогда комбриг таким тоном, что Катя выронила шприц.
— Ему нельзя говорить, — я поднял простыню, осматривая швы. Которые занимали большую часть тела раненого.
— Есть такое слово: «надо», — тем же тоном ответил Соколов.
— Есть. А ещё есть слово: «умер», — поднял я глаза на него. Он смотрел на йодные разводы и узлы на теле живого человека с горечью. — Говорить только шёпотом. Делать паузы между словами. Лучше, если на вопросы отвечать, моргая, или движением глаз. Ясно?
Иванов прикрыл глаза. Комбриг понимающе кивнул. Я вышел из палаты. Чтобы в коридоре, на планшете молчаливого бойца поставить подпись о неразглашении.
— Ему бы недельку или две отлежаться, Михаил Григорьевич, — вернул я фляжку хозяину.
— Да нам всем бы не помешало, — задумчиво начал он, но сам себя перебил. — С вами полетит. Сделай всё, что можно, чтобы в Воронеж Иванов добрался живым.
— Сделаю, товарищ комбриг, — кивнул я. Этот приказ был более выполнимым. И звучал куда лучше, чем «все вон!».
— Михаил Григорьевич, — помолчав, начал-таки я разговор, о котором думал второй день, — Немцы подходят к городу, и сдержать их продвижение на этом участке Красной Армии пока нечем. Я не знаю, что случилось с Киевом, но боюсь, что в Харькове может повториться то же самое. Заводы, станки, чертежи, сырьё — всё, что не вывезено сейчас, достанется врагу. И враг это использует против нас.
Соколов повернулся ко мне, прищурился.
— Откуда знаешь?
— Не знаю, просто предположил, — я смотрел ему прямо в глаза. — Раненые говорили, командование до последнего дня спорило, отступать или держаться. Время уходило, а фашисты подходили. То же самое может случиться и здесь. Всё, чего не получится вывезти, нужно уничтожить — сжечь, взорвать, утопить, как угодно. Я не хочу, чтобы в следующем году немецкие танки, построенные на харьковских заводах, давили и стреляли наших бойцов.
Он молчал, глядя на меня не моргая. Чёрные глаза комбрига эмоций не выдавали, но мне казалось, что он с равным успехом мог сейчас и рассмеяться, успокоив меня, и потребовать проследовать за ним в соседнее здание. Откуда с такими предположениями военфельдшер Николин мог бы уже и не выйти.