Товарищ военврач II

Глава 9

Новые старые решения

Заснул я только под самое утро. Провалился в черноту, как в обморок, без снов — просто нырнул, оттолкнувшись от реальности, в спасительную темноту, туда, где не было ни мыслей, ни сомнений.

Последним, что сохранила память из того очередного бесконечного, но всё-таки завершившегося дня, были птичьи голоса. Обыкновенные щебет и перекличка городских птиц, звучавшие в предрассветной тишине ещё не до конца проснувшегося города. В голове падавшего в спасительный сон хирурга. Звучавшие так беззаботно, так невозможно мирно, что я вздрогнул. Мирно. Господи, какое же это было чужое, забытое слово. Как быстро забываются на войне простые и привычные вещи. Так же быстро, как поднимаются в цене…

Птицы не знали, что мир ещё долгих четыре года будет недостижим. Что смерть и ужас будут тянуться бесконечно — через блокаду, «котлы», концлагеря, сожжённые дотла деревни. Что до Победы ещё идти и идти, бежать, стреляя, или ползти «на зубах». И что многие из тех, кто сейчас спал в палатах, ординаторских и сестринских Первой Советской больницы, до неё не доползут. И бойцы, и врачи… и сёстры.

От этой мысли я стиснул зубы и резко дёрнулся, поворачиваясь на другой бок. А ну, хватит! Не выспавшийся хирург — потенциальный убийца, и этот убийца ближе и опаснее, чем все фашисты, вместе взятые. Которые уже, наверное, заняли или вот-вот займут Киев. Терзаться и обдумывать решения можно сколько угодно, до тех самых пор, пока не лопнет сосуд в сердце или мозге. Или пока истерзанный разум не оставит уставшее тело, превратив врача, такого нужного и важного, незаменимого, в бесполезного слюнявого идиота. Достаточно раздумий. Решение принято. Думать о высоком буду потом, если выживу.

Разбудили встревоженные голоса и нараставший шум в коридоре. Я встал, покачнувшись, потянулся, даже не надеясь на то, что к задеревеневшим за этот короткий сон-обморок мышцам вернётся эластичность. Плеснул в лицо холодной водой из рукомойника, едва не свернув его с креплений, натянул гимнастёрку и вышел в коридор.

— Везут! Везут!

— Много их?

— Сколь времени-то хоть есть?

Хлопанье дверей, топот, эхо, звон инструмента, скрип колёсиков и голоса со всех сторон, разные, с вопросами. Самое то для едва проснувшегося…

— Оксан, это чего тут? — мимо, кивнув на ходу, спешила в сторону ближайшей операционной военфельдшер с набором. Которая всегда всё знала, не должна была и тут подвести. И не подвела.

— Состав там под бомбёжку попал! — выдала она на ходу, не останавливаясь. — От Киева отходили, прямо на путях их «юнкерсы» накрыли. Подогнали резервный какой-то, перегрузили, кого смогли, теперь сюда мчат! Говорят — полчаса у нас, не больше!

Я забрал у неё из рук набор, и теперь она помогала мне раскладывать инструменты в привычном нам обоим порядке.

Тридцать минут. За полчаса нужно проверить приёмное, подготовить операционные, распределить персонал, продумать сортировку. Если принимать по той схеме, что была привычной здесь, с долгим осмотром каждого поступившего, с неизбежной толкотнёй в коридорах, то больница захлебнётся на двух первых машинах. И тех, кого не добили бомбы, добьют советские врачи.

Мимо распахнутой двери операционной спешил в сторону выхода Соболев.

— Эту взяли? — крикнул он, увидев меня. — Отлично, я через две двери напротив, если что! Говорят — полчаса у нас есть!

— Сергей Иванович, на минуту! — я догнал его почти бегом. — Я предлагаю другую схему приёма.

Он чуть замедлился, обернувшись на меня. Красноватые глаза на серовато-бледном лице, глубокие морщины и не менее глубокий скепсис — вечная фирменная маска врача.

— Какую ещё схему? О чём вы, Иван Николаевич?

— Мы так работали в Перегоновке, когда массовые пошли. Разделение потоков на «лёгких» и «тяжёлых» прямо на входе, у машин. Я внизу, на сортировке: первая доврачебная и контроль, а дальше по маршрутам — перевязочные или операционные. Вам со старшими коллегами принимать уже там, у столов, — упрощая, я старался не растерять ни содержания, ни убедительности.

Он помолчал. Перевёл взгляд на бегавших по коридорам подчинённых, потом снова на меня.

— Я не знаю, где та Перегоновка, коллега, — сказал военврач наконец, — но вам я верю. Делайте. Соберите персонал, командуйте.

Я кивнул, повернулся и пошёл к выходу, на ходу подзывая людей. А когда вышел на крыльцо, увидел почти всех сестёр и санитаров, продолжавших подбегать от других корпусов. Оксана гордо вскинула на меня глаза, стоя внизу, как верный оруженосец. Наверняка, это она придумала, как быстро созвать всех. Я прикрыл глаза, кивнув ей с благодарностью, и начал, прямо на ходу, спускаясь по ступенькам:

— Значит так, товарищи! Работать будем не толпой, не бригадами, а цепочкой. Каждый делает своё дело и передаёт раненого дальше. Конвейером, как на заводе. Вы, — я указал на здоровяка-санитара с ручищами, как у Ильи Муромца, и его напарника, стоявших впереди группы из десятка человек, — принимаете носилки у машин. Снимаете, кладёте вот сюда, на этот ряд скамей. Пара за парой, носилки за носилками, по кругу, вот так, не путаясь друг у дружки под ногами.

Показал направление движения пальцем, медленно, поэтапно. Наглядность в таких ситуациях никогда не бывает лишней.

Здоровяк уважительно кивнул и толкнул напарника локтем, шепча:

— Гля, гля! А точно ж как на заводе! По уму!

— Та тихо ты! — перебил его тот. — Слухай доктора Николина! Его вон старые врачи как хвалят! С ним сам товарищ Соколов за руку здоровкается!

— Дальше подхожу я и провожу первичный осмотр. Правая рука вверх — «тяжёлый», сразу в операционные, на столы. Там тоже по кругу разносим, от ближней к дальней. Туда двигаться вдоль правой стены, обратно, с пустыми носилками, повёрнутыми боком, вот так — вдоль левой. Ясно? Левая рука вверх — на перевязку в корпус, точно так же, вдоль правой стены, пропуская носилки. Зина!

Старшая по кухням, стоявшая чуть поодаль, с каким-то полотенцем в руках, вздрогнула и вытянулась по стойке «смирно», что с её фактурой выглядело по-прежнему монументально.

— Вот здесь встань. Следи, чтоб «ходячие» нам тут затора не устроили. Кто сам идти может — тех к левому крылу отправляй, к двум другим перевязочным. Кто будет орать или без очереди переть надумает — сама придумай, куда отправить. Или вон у Оксаны Палны уточни, — улыбнулся я.

Послышались смешки, на лицах появились улыбки. Это было лучше, чем три десятка человек, хмурых, недоверчивых или напуганных до разной степени.