Страница 26 из 71
— Иван… Израилевич, — сказал я, глядя не на него, а на окна больницы, — я вам скажу то, что мне самому говорили когда-то давно… ещё до войны. Главное — не сдаваться. Вы знаете не хуже меня, что контузия — вещь неприятная и непредсказуемая: можно слух потерять, сознание, жизнь, в любую минуту. Пройдёт тремор или нет — не важно. Важно то, что вы врач. А врач — это не только про «резать». Это ещё про «ухаживать» и «выхаживать». Меня спасла работа, там, на том берегу Днепра. Если руки не держат скальпель — можно помогать сёстрам крутить салфетки. Можно полы мыть в госпитале, следить за ранеными в палатах. И быть полезным людям и стране. И себе, выходит, тоже.
Он кивал, и это не походило на нервную дрожь.
— Слух восстановился, и это уже очень хороший знак. Когда в голове всё визжит — отвратительно,—я не выдержал и передёрнулся, вспомнив бормашину того стоматолога-маньяка в обнимку с трансформаторной подстанцией, что выли и гудели у меня в голове по пути от Перегоновки.
Губерман молчал, глядя на свои руки. Они дрожали крупной дрожью, и он смотрел на них так, будто это были не его привычные и верные рабочие инструменты, а два чужих, враждебных ему существа. А потом заплакал — беззвучно, ссутулившись ещё сильнее, трясясь всем телом. Я не трогал его, не утешал. Просто сидел рядом, глядя в темноту.
— С-с-спасибо, — прошелестел он наконец, с трудом утирая лицо. — Я п-п-попробую.
— Не пробуйте, — ответил я, вставая и крепко пожимая ему руку. — Делайте.
Ночью в ординаторской я писал список. И это, наверное, было самым трудным из того, что мне приходилось делать за последние дни. Труднее, чем оперировать под обстрелом, чем смотреть в глаза фашистам. Но так похоже на то, когда смотришь в глаза умирающему, понимая, что ничего не сможешь изменить.
Соколов обещал только шесть мест в самолёте. Всего шесть. Я перебирал в уме имена — одно за другим, — и каждое отдавалось в сердце ноющей болью.
Галя и Ганна — опытные медсёстры. Они были здесь, в городе, где через несколько недель начнётся такой же ад, из которого мы еле вырвались, если не хуже. Маруся, Катя, Толя-санитар, Оксана, с которой работалось так, будто мы знакомы десятилетия — все нужны. И мне, и Родине. Но ей, воюющей стране, нужнее, чем подозрительному молодому выскочке, проверять навыки которого собрались заведующий кафедрой в Харьковском мединституте, профессора из Киева. Только выскочке тому от этого легче не становилось.
Думалось о том, что с Оксаной и Катей работалось легче потому, что учил их я сам. В той жизни учеников не имевший, а тут вдруг обзаведшийся, да сразу несколькими. Которые теперь сами уже передавали знания, обрывочные, усечённые, но такие важные и нужные здесь, в начале Великой Отечественной. И они продолжат учить других точно так же, везде, где бы ни оказались. Если будут живы.
Вместо Ганны и Гали я вписал в список Лиду и Колю. Лида уже мучалась от токсикоза, до родов несколько месяцев. Оставить её здесь, в городе, который с дня на день начнут бомбить, означало обречь на смерть её и нерождённого ребёнка с вероятностью, близкой к ста процентам. Колю, её мужа, я указал санитаром, не бойцом. Потому что место бойцов — на передовой, под обстрелами, под танками, в окопах, а не рядом с женой и сыном или дочкой. Я не советовался с ними и ни о чём никого не предупреждал, беря ответственность на себя самого, точно так же, как и всегда. Пусть и вина, пойди что не так, будет на мне одном.
Ещё раз перечитал список. Пять фамилий, пять имён: Лида, Коля, Катя, Маруся и Оксана. Шестым должен был быть я. И рука сама остановилась, так и не начав выводить первую букву «Н» в фамилии доктора Николина. Но условие комбрига было твёрдым: в тыл летит хирург с бригадой, а не бригада без хирурга.
— Ты понимаешь, что всех тебе не спасти? — раздался за моей спиной голос Зинченко.
Я не обернулся. Смотрел на листок в косую линейку, на чёткие буквы, которые выводил химическим карандашом, и молчал.
— Понимаю. Всех — нет. Но этих троих постараюсь. И на шести местах в тыл полетят семеро.
— Троих? — переспросил он, заглядывая в список. — А остальные?
— Я понимаю, что всех мне не спасти, Борис Наумович, — глухо, мерно, с паузами, повторил я его слова. Видно, он что-то такое увидел в моих поднятых на него глазах, что переспрашивать не стал. Молча положив ладонь мне на плечо и сжав его. Словно делясь силами.
— Давай, я подпишу.
Майор взял у меня листок, пробежал глазами по фамилиям, хмыкнул, увидев Колю, записанного санитаром.
— Ловко придумано, — сказал он. — Санитар, значит?
— Значит, побудет санитаром, — кивнул я. — Он — санитаром, она — медсестрой. Глядишь, династия врачебная новая будет. Боткины, Абрикосовы, Вишневские были, чего бы и Чарным не появиться?
— Посмотрим, — задумчиво повторил Зинченко и вдруг, неожиданно для меня, улыбнулся. — Я смотрю, ты не только хирург-самородок, а ещё и стратег. Ладно, пусть будет санитаром. Самолёт завтра вечером. Будь готов. По списку — сам?
— Сам, товарищ майор. Сам…