Страница 25 из 71
Вопросы шли один за другим. Я отвечал, по-прежнему не поднимая глаз, пальцы двигались сами,как будто вовсе без участия сознания, выполняя те же движения, какие я делал тысячу раз. Ушив артерию, установив дренаж и уже закрывая полость, почувствовал, как напряжение в комнате слегка спало. Казалось, что сёстры даже дышали через раз, боясь пропустить хоть одно движение.
— Блестяще, коллега! — сказал самый высокий, когда я затянул последний узел.
Все трое выпрямлялись, отходя от стола, снимая маски.
— Просто блестяще! Техника нестандартная, местами даже странная, но эффективность… Борис Михайлович, вы видели, как он обработал брыжейку? А сальник? Я бы поручился за благоприятный исход, хотя, конечно, загадывать рано…
— Я бы тоже поручился, Григорий Маркович, — поддержал его тот, кому был задан вопрос, тоже стягивая маску. — И, признаться, сам бы раненого, пожалуй, в «невозвратные» определил. Молодой человек, где вы учились? Ваша техника напоминает наработки Войно-Ясенецкого, но есть что-то ещё, что-то, чего я никак не могу определить…
— В Минске, — ответил я уже привычной формулой. — Базу давали Шапиро Моисей Наумович, Владимир Викентьевич Бабук, Клумов Евгений Владимирович. А дальше война подсказывала.
— Война — да, — задумчиво протянул высокий, разглядывая меня поверх очков. — Война — лучший учитель. К сожалению, не всякий ученик способен усвоить её уроки так, как вы. А Женя Клумов, он же учился, кажется, у Орловского?
— У Соколовского, — вздохнул я, заметив, как дёрнулось веко спрашивавшего. Видимо, на такой проверке настоял кто-то другой, не он. У него вышло как-то неловко. — Михаил Павлович Соколовский был деканом факультета. Мой отец дружил с ним.
— Виноват, память не та совсем, подводит, — поднял руки он. И, кажется, покраснел.
Мы вышли в коридор, и там нас уже ждали. Зинченко и Соколов стояли у окна, о чём-то негромко переговариваясь. Увидев нас, оба обернулись, и я заметил, как на лице Бориса Наумовича мелькнуло выражение, которое трудно было бы описать иначе как гордость за лучшего ученика.
— Ну что, товарищи? — спросил комбриг, когда мы подошли ближе. — Каков вердикт?
— Виртуоз, Михаил Григорьевич, — развёл руками высокий. — Ваш Николин — просто виртуоз. Техника странная местами, но опыт, мастерство… Я таких, как он, за всю жизнь человек пять встречал. И все в возрасте, старой школы. А тут — молодой парень, недавний студент… Просто уму непостижимо.
— У меня тоже многие так считают, — усмехнулся Соколов. — Третий день гадают, откуда ты такой взялся, Иван Николаич? Но это я так, к слову. Не бери в голову.
Я открыл было рот, но заговорить не дал Зинченко. Он шагнул вперёд и положил руку мне на плечо. Такого жеста я от товарища майора, признаться, не ожидал.
— Я за него сам поручиться готов, Миша, — сказал он негромко, но отчётливо, так, чтобы слышали все. — Он «Бранденбурга» взял. Который троих особистов покалечил в операционной и едва не зарезал на столе Пашку Привалова. А ты сам знаешь, чего Паша, добрая ему память, сделал. И знамя, опять же…
— Мы говорили уже об этом, Боря, — прервал его Соколов, чуть нахмурившись и поведя бровью в сторону насторожившихся хирургов. — Не при всех.
Но было поздно. Высокий, услышав последние слова, подался вперёд с заинтересованным выражением на лице.
— «Бранденбург»? — переспросил он. — Это те самые диверсанты, о которых жуткие слухи ходят? Вы его голыми руками взяли?
— Случайно повезло, — хмуро ответил я. — Его Катя… Медсестра Белова, то есть, оглушила. А я только нож ампутационный ему за ухо приставил. Под правильным углом, доходчивым.
— Оглушила? — поразился слишком уж явно комбриг. — Девчонка — шпиона? Ну и компанию ты подобрал, Боря! Прямо «РВС» с «Судьбой барабанщика», «Тимур и его команда»! И чем она его?
— Уткой. Судном. Тазом, короче говоря, приложила, — ответил я, и в коридоре вдруг грохнул смех.
Хохотали все: и врачи, и особисты. Смеялись так, что даже две сестры выглянули было на шум, наверняка собираясь заткнуть хохотунов, но резко передумали и нырнули обратно. А я стоял, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовал, как отпускало меня то самое напряжение, которое держало последние часы.
— Я как-то иначе себе представлял призыв «Раздавить фашистскую гадину», — отсмеявшись, проговорил Соколов, вытирая глаза. — Но так тоже годится. Так даже лучше. Тазиком по башке — это, я вам скажу, почти что символ нашей медицины. Просто, надёжно, безотказно!
— А его… — поднял глаза на комбрига я. — Доставили куда следует? Не отбили паскуду?
— А это, Иван Николаич, информация лишняя, — тут же построжел он и перевёл разговор. — Вы уже представлены, товарищи? Ну как же так! Работать — работали, а не имени, ни фамилии?
— Ну так нам же не в ЗАГС, — развёл руками плотный, в очках с сильными диоптриями, вызвав очередной взрыв смеха, но уже потише.
— Знакомься, товарищ Николин, — начал представлять нас Михаил Григорьевич тоном радушного хозяина. — Это Борис Михайлович Городинский, проездом из Киева. Это — Александр Захарович Цейтлин, он тут кафедрой заведует. А это — Гуревич, Григорий Маркович.
Я пожимал протянутые руки и даже не пытался закрыть рта, глядя на тех, кого называли моими коллегами. Не знал из них я только Цейтлина. Городинский, организовавший первое в Союзе отделение гнойной хирургии! Сам Гуревич, будущий главный хирург Юго-Западного фронта! Его работу по тиреотоксикозу я изучал в институте. Только напишет он её после войны, не то в 1966, не то в 1968 году…
— Если бы я не видел всей картины, — Соколов шутливо закрыл ладонью один глаз, — то предположил бы, что ты, Иван Николаич, смотришь на Ладынину, Макарову, а то и на саму Любовь Орлову!
Корифеи медицины и разведки рассмеялись в третий раз. Но мне закрыть рот это так и не помогло.
Вечером, когда я, наконец, спустился во двор, ко мне подошёл Губерман. Иван Израилевич теперь был совсем не похож на себя прежнего. Куда делись идеально прилизанные, набриолиненные вечно волосы, и его пижонские усики щёточкой, волосок к волоску? Он стоял рядом сжимая в руках какую-то бумажку. Они дрожали, и бумага, и ладони.
— Что случилось? — спросил я.
Вместо ответа Губерман протянул мне мятый листок. Там, кривыми буквами, дрожавшей рукой, если не двумя сразу, державшими одна другую, было выведено: «Как справились с контузией? Боюсь, что не смогу больше оперировать».
Я прочитал, сложил листок и положил ему в карман гимнастёрки, взяв под ходивший ходуном локоть и подведя к той самой лавочке под старым каштаном.