Страница 55 из 71
— Попробуй.
Мы сидим на диване в моей гостиной после комплекса упражнений. На самом деле они мне больше не нужны, потому что бедро уже почти полностью зажило, но Шей настаивает, что это важно. К тому же мне просто нравится иметь повод пригласить ее к себе.
Какая-то часть меня не понимает, что будет с нашими отношениями, когда сеансы физиотерапии закончатся. И поскольку мы оба знаем, что это время неумолимо приближается, я просто боюсь спросить.
Я разглядываю зеленую жижу в своем стакане, изучая ее и глазами, и носом, и осторожно принюхиваюсь. К смузи и протеиновым коктейлям мне не привыкать, но это? На душе у меня примерно так же паршиво, как выглядит это варево.
— Что там внутри?
Ее плечи опускаются, будто я уже отказался.
— Да ты просто глотни. Я забила твой холодильник и кладовку всякими полезными продуктами, чтобы ты мог сам делать такие смузи, когда меня не будет рядом.
Ну зашибись!
Когда я продолжаю изучать то, что с натяжкой можно назвать зеленой размазней, Шейла фыркает.
— Ладно. Там кале, черника, банан, матча, киви и миндальное молоко. Ах да, еще я добавила грецкие орехи и арахисовую пасту ради белка.
Хм. Звучит не так уж ужасно, хотя этот смузи — самая уродливая хрень, что я видел в жизни. Я нерешительно касаюсь кончиком языка края стакана, отчего Шей закатывает глаза.
— Да сделай ты нормальный глоток! У нас дома все от него в восторге! — заметив мой скептический взгляд, она поправляется: — Ну ладно, Кортни действительно его обожает. И это очень полезно.
— Детка, если продукты полезные, это еще не значит, что их нужно взбивать вместе и заливать в глотку. Большинство людей предпочитают получать от еды удовольствие.
В ответ Шей лишь вздыхает, и я понимаю, что придется заглотить эту пилюлю. Честно говоря, мне кажется, что жевать настоящие пули было бы не так больно.
Мысленно помолившись, я делаю глоток побольше и катаю жижу во рту, словно винный сомелье. Вот только на вино это ни разу не похоже...
— Тут есть кое-что, — я машу рукой, из последних сил сдерживая рвотный позыв. — Какой-то мясной привкус, которого не было в твоем списке.
— Ах да, точно, я, наверное, забыла упомянуть, — ну да, конечно. Готов поспорить на что угодно, ни хрена она не забыла. — Там костный бульон и лимская фасоль...
— А, ну теперь понятно, — я киваю и ставлю стакан на журнальный столик, надеясь, что от этого единственного глотка мой обед не попросится наружу. — Это все объясняет.
Шей скрещивает руки на груди.
— Ты даже толком не распробовал! Ты хоть знаешь, как полезна лимская фасоль? В этом смузи содержится суточная норма всего, что тебе необходимо.
Я притягиваю ее к себе на колени, и она легко поддается, несмотря на свою упрямую позу.
— Давай договоримся: ты уберешь фасоль, да и вообще любые бобовые, и этот, — меня передергивает, — костный бульон из следующего смузи, который ты для меня приготовишь, и тогда я его выпью.
Это ее вроде как успокаивает.
— Ладно, буду делать без них. Думаю, Каю так тоже больше понравится.
За последние пару недель у нас вошло в привычку готовить вместе на моей кухне. И хотя я был бы рад просто кормить ее сам или заказывать здоровую еду из ресторанов, она настояла на том, чтобы научиться готовить и чувствовать себя у плиты увереннее.
На прошлой неделе мы в один день приготовили рыбу и карри с рисом, а в следующий раз — курицу пармиджано. Пару дней назад делали цыпленка с лимоном, а сегодня Шей захотела приготовить свои «знаменитые» смузи. Очевидно, у нас разные понятия о знаменитых блюдах, так что ужин мне придется заказывать из нормального, незнаменитого меню.
— О, и угадай что? — она елозит попой у меня на коленях, отчего мой член мгновенно превращается из полурасслабленного в каменный. — Вчера вечером я приготовила для всех дома ту самую курицу пармиджано, которой ты меня научил.
Я приподнимаю брови.
— И как им?
— Делия и Дилан сначала несколько секунд тыкали в нее вилками, будто ждали, что она оживет, но когда попробовали, просто не поверили, что это приготовила я. Все были в восторге! — она осыпает поцелуями мою челюсть, а затем находит мои губы. — Вообще-то, я подумала, что должна как следует отблагодарить тебя за урок.
Я киваю.
— Это будет честно с твоей стороны.
Я поднимаюсь на ноги вместе с ней, пока она покрывает поцелуями мою шею, и несу ее в спальню.
Я обхватываю ее рукой за талию прежде, чем она успевает выбраться из постели и одеться. Эту часть нашей совместной жизни я ненавижу больше всего — момент, когда ей нужно уходить.
Я словно превратился во влюбленного щенка, который скулит и плачет, когда хозяйка уходит по своим делам.
Я нависаю над ней, ожидая, что она вот-вот скажет, что ей пора. Вместо этого она проводит пальцами по моей голой спине и приподнимается, чтобы прижаться своими губами к моим.
— Твой отец писал тебе после последних нескольких игр? — она проводит носом по трехдневной щетине на моей челюсти, посылая разряды тока по моему позвоночнику.
Почему от каждого ее прикосновения бьет током? Почему каждый миг, каждый разговор, каждый поцелуй кажутся чем-то невиданным и упоительным, будто я шагаю навстречу мчащемуся потоку машин или падаю с небоскреба?
Неужели это все безответно? Неужели мне придется забивать пустоту в груди всяким хламом, когда она уйдет? Судя по всем условиям, которые она перед нами поставила, разве не это она планирует сделать?
Я провожу большим пальцем по ее соску, отчего она выгибает спину и подается бедрами мне навстречу.
— Я не хочу говорить об отце, когда я в пяти секундах от того, чтобы снова тебя трахнуть.
— Роуэн, — она обхватывает ладонями мое лицо, и я поворачиваю голову, чтобы поцеловать одну из них. — Мне кажется, тебе стоит поговорить с ним. Сказать, как сильно он тебя ранил.
Уголки моих губ ползут вверх.
— Не-а, меня нельзя ранить. Я же Роуэн Кремень Паркер, детка. Его слова стекают с меня как с гуся вода.
Она приподнимает бровь, не впечатлившись моим напускным мачизмом.
— Я вижу тебя насквозь, Роуэн Кремень Паркер. Ты можешь убеждать всех вокруг, что ты железный, но только не меня, — она кладет руку мне на грудь. — Я знаю, что под этой жесткой оболочкой скрывается парень с огромным, ранимым сердцем. Парень, который горы свернет ради тех, кто ему дорог. Но такие большие, мягкие сердца очень чувствительны к боли. И признаешь ты это или нет, тебя глубоко ранили и отец, и бывший лучший друг, и бывшая девушка.