Страница 44 из 71
Я резко выдыхаю через нос, заставляя себя не открывать глаза и считать до десяти в надежде, что этот урод в начале салона найдет себе занятие получше. Иначе он рискует нарваться на мой гнев.
Разминаю плечи и обращаюсь к Бруксу:
— И что именно сходится?
Если бы не эта конспирация и необходимость не вызывать ни у кого подозрений, я бы сидел рядом с Шей. Посмотрел бы я тогда, нашел бы этот слащавый Сэм свои яйца, чтобы пялиться на нее.
Брукс фыркает.
— Я просто удивлен, что мне потребовалось столько времени, чтобы сложить два и два.
Я награждаю его резким взглядом, но это мало помогает его заткнуть. К счастью, гул авиадвигателя заглушает его голос, так что можно не переживать, что остальная команда бросится подслушивать сплетни, словно девчонки-подростки. Клянусь, они порой еще хуже.
— Надо было догадаться еще тогда, когда ты настоял, чтобы она стала твоим личным физиотерапевтом, вместо того чтобы ходить к Грегу, как все мы. — Он имеет в виду нашего тренера по физподготовке. — И не думай, будто я не в курсе, что ты заставил своего агента позвонить Гэвину, чтобы как-то надавить на нее и заставить летать с нами на выездные матчи. Он мне все рассказал. У меня и так было подозрение, что у тебя свои скрытые мотивы, но окончательно я убедился только сейчас.
— Ты идиот, нет у меня никаких скрытых мотивов. — И это правда. Мои мотивы в отношении этой женщины вполне очевидны, и я их не скрываю: я хочу ее. Безумно хочу, хочу прямо сейчас и хочу, твою мать, постоянно. — У меня травмирована нога, а она помогает мне ее вылечить. Конец истории.
— Ага, конечно, — отзывается он, листая фотки в телефоне. — И именно поэтому ты сидишь тут, а из ушей дым валит? Ты так пожар устроишь, бро.
Я делаю еще один вдох, пытаясь расслабиться в кресле и закрыть глаза. Это единственный шанс не сорваться к хренам. Очевидно, мне нужно лучше держать себя в руках, потому что, если я не успокоюсь, вся команда прочухает, почему я так взбешен.
Они еще ни разу не видели, чтобы я так сходил с ума по женщине. Черт, да я и сам себя таким не помню. Даже с Одри ничего подобного и близко не было.
Чувства, которые за этот короткий срок проснулись во мне к этой сногсшибательной красотке в начале салона, не шли ни в какое сравнение с тем, что я когда-либо испытывал к кому-то в прошлом. И это было одновременно и неожиданно, и донельзя очевидно.
Неожиданно, потому что я так долго не поднимал головы, сосредоточившись исключительно на карьере. Уж точно у меня и в мыслях не было заводить отношения с матерью-одиночкой. Не то чтобы я не любил детей или что-то в этом роде, я просто о них никогда не думал. Но с тех пор как я вчера провел время с ее сыном, мысль о том, чтобы когда-нибудь завести собственных детей, уже не кажется такой чуждой.
И очевидно, потому что с первой же секунды, как я ее увидел, я был очарован. Очарован ее умом, ее шармом и ее обезоруживающей красотой. Очарован ее совершенством и ее изъянами. Очарован правдой, которую она говорит, и маской, за которой она порой прячется.
Черт, да я, пожалуй, очарован даже ее страхами.
Звучит странно, но мне нравится мысль быть рядом, пока она с ними справляется. Нравится мысль быть рядом, когда она оставляет их в прошлом, как ту сигарету, за курением которой я застукал ее вчера вечером, и делает шаг вперед.
Неудивительно, что с первой встречи у меня не было ни единого шанса. Ни единого шанса пережить то, во что это все перерастало, не впутав сюда свое сердце.
Через несколько мгновений я открываю глаза, чтобы проверить, там ли еще этот слащавый, но обзор мне загораживает Федор Руденко, наш правый нападающий, который вознамерился заняться йогой прямо посреди чертова прохода.
Он проделывает это во время каждого полета, это часть его ритуала — полноценная поза воина один и воина два, а после несколько приветствий солнцу, — пока остальные просто не мешают ему заниматься своими делами. Даже экипаж обходит его стороной.
Этот мужик просто великан, по-другому и не скажешь. Если вы думаете, что я крупный, то вы просто не видели Федора. И хотя из-за габаритов он чуть медлительнее на льду, я бы очень не хотел оказаться на пути его удара, если он в меня врежется.
Так что созерцание настоящего громилы, который каждый полет занимается йогой, потому что, по его словам, боится летать и это помогает ему успокоить нервы — зрелище довольно комичное. Причем делает он это с таким невозмутимым видом, что ему абсолютно насрать, если он мешает кому-то пройти.
— Хастауттанасана, — напевает он, прогибаясь назад и растягивая живот и грудную клетку. Ах да, он еще и озвучивает каждую позу, словно ведет занятия в группе. — Сосредоточьтесь на коре. Пусть ваш пупок станет прямой линией, ведущей к небесам. Пусть ваша душа превратится в бабочек, которых вы выпускаете в небо.
Я наклоняюсь то влево, то вправо, чтобы разглядеть, продолжает ли Слащавый Сэм уламывать мою девчонку, но как ни старайся, из-за туши этого здорового нападающего впереди мне ничего не видно.
— Федор, — зову я, пытаясь привлечь его внимание, но все без толку. Придется ждать, пока он не перейдет к позе, где нужно согнуться и коснуться пола.
— Прекрасные, разноцветные бабочки. Прелестные бабочки. Смотрите, как они парят.
Я жду, барабаня пальцами по подлокотнику, после чего поворачиваюсь и вижу, как плечи Брукса сотрясаются от смеха. И что, твою мать, тут смешного? Говнюк.
— Парватасана, — произносит Федор, наклоняясь к полу через пару мгновений. — Почувствуйте растяжение задней поверхности бедер. Отпустите напряжение, пока вы находитесь вверх ногами. Взгляд на перевернутый мир позволит вам оценить мир в его нормальном состоянии. Пусть позывы к рвоте не пугают вас.
Наконец мне удается заглянуть за спину Федора и увидеть, что этот слащавый до сих пор с ней разговаривает! У этого чувака вообще есть работа?
Все. Это предел!
Я оглядываюсь назад, замечая, что другая бортпроводница разносит напитки, и нажимаю кнопку вызова над головой, вынуждая слащавого свалить оттуда, где он слишком уж уютно устроился.
Минуту спустя он, спотыкаясь, пытается обойти Федора, который застыл на полу в какой-то рептильной позе: «Кости — это всего лишь конструкции, которые нас сдерживают. Позвольте вашим костям растаять. Найдите умиротворение в таянии», — и наконец оказывается возле меня.
Слащавый выключает лампочку вызова над моей головой.
— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он бесцветным тоном, в котором не осталось и следа той улыбки, что он дарил моей девчонке.