Страница 22 из 71
— А ты не из тех, кто легко сдается, верно, мистер Паркер?
— Роуэн. И признай, я тебе нравлюсь.
Она усмехается.
— Спорное утверждение. Чаще всего в моих мыслях о тебе проскакивают картины того, как я тебя пытаюсь придушить.
Я закидываю голову и хохочу.
— Если это единственный способ снова почувствовать на себе твои руки, Док, то я только за.
Она качает головой, и на какое-то время мы оба замолкаем, просто глядя друг на друга.
— Что ты делаешь, Роуэн?
И она спрашивает не о конкретном моменте, пока я сижу в машине. Она спрашивает, какого черта я с ней флиртую. Этим вопросом я и сам беспрестанно задаюсь с нашей первой встречи, так что включать дурака и переспрашивать, что она имеет в виду, я не стану.
Я провожу большим пальцем по нижней губе, мысленно взвешивая слова.
— Когда я рядом с тобой, я сам без понятия.
Она отводит взгляд, но затем снова смотрит на меня, и я с облегчением замечаю, что эта мягкая улыбка никуда не делась.
— Доброй ночи, Роуэн. Увидимся завтра.
— Доброй ночи, Док. Буду очень ждать.
— Так значит, кроме подколенного сухожилия, вас больше ничего не беспокоит?
— Ну как же! — кричит мистер Ховард, заставляя меня вздрогнуть. — Если я повернусь вот так... — Он заводит немощную, сморщенную руку за голову и смотрит на нее, отчего его такая же немощная и сморщенная шея неестественно перекашивается. Потом выворачивает запястье ладонью наружу и пытается безуспешно схватить поднятую руку другой ладонью. В общем, сейчас он напоминает заготовку для человеческого кренделя. — То чувствую боль в плече и шее.
От жуткой усталости мне одновременно хочется и закрыть лицо руками, и покатиться со смеху. День выдался именно такой.
Мало того что я забила весь график пациентами без единого перерыва, так еще и посреди ночи прямо над моей кроватью потекло. Сейчас мне жизненно необходимы бокал вина, ванна с пеной, которой я не видела уже сто лет, поскольку у меня давно нет доступа к нормальной ванне, и один из тех очищающих криков, которые советует Дилан, чтобы выпустить накопившийся негатив на волю.
Я искренне верю, что во Вселенной действует закон, согласно которому все самые ужасные и срочные вещи обязаны происходить глухой ночью, желательно когда люди спят.
В одну минуту мне снилось, как я стою в душе с наглым и заносчивым хоккеистом, а в следующую на меня уже хлещет мерзкая, и наверняка жутко токсичная, вода из старых труб под потолком.
Разумеется, будить весь дом посреди ночи я не собиралась, поэтому пришлось просто найти ведро, сухое постельное белье и лечь на полу. Из-за дикой усталости я сегодня утром даже пропустила привычную пробежку на восемь километров и силовую тренировку.
— Ты меня слышишь, синичка?
Когда мистер Ховард кричит, его кустистые седые брови взлетают до самой линии роста волос. Старик наотрез отказывается признавать, что ему нужен слуховой аппарат. И учитывая, что он практически орет все свои реплики и к тому же слегка мнителен, в этой битве я заведомо проигрываю.
Я прокашливаюсь и заменяю обычный голос на более громкий:
— Я поняла, что вам больно, когда вы так выворачиваетесь, — словно чертов акробат, — но, мистер Ховард, неужели вам в повседневной жизни приходится принимать такую позу?
— Да какая к черту разница когда! Главное — что могу! — кричит мистер Ховард. — Если бы я захотел так повернуться, у меня бы не вышло! А я должен иметь такую возможность, если мне, приспичит! Вдруг я решу заняться гимнастикой?
О господи.
Я перевожу дух и мысленно молю Бога о терпении.
— Вы планируете заняться гимнастикой?
— Да нет же! Ты с ума сошла? — громыхает он. — Мне восемьдесят шесть лет! Зачем мне это?
Я настолько теряюсь, что просто смотрю на него в упор, а он разглядывает меня так, будто я круглая дура.
— Хорошо. Что ж, давайте я посмотрю и подберу несколько упражнений, — говорю я, пытаясь его успокоить. — Как ваше подколенное сухожилие, полегче? Вы делали упражнения, о которых мы говорили в прошлом месяце?
— Ощущение такое, будто на нем лежит мешок с камнями, так что нет, не легче. А теперь еще и рука перестала гнуться, и эта чертова боль, когда я выворачиваю ее так, как показал.
Ага, так, как положено выворачивать руки только цирковым трюкачам и зомби.
Я провожу несколько стандартных осмотров ради его успокоения и расписываю комплекс новых упражнений на неделю. Затем прошу его лечь на кушетку, чтобы проверить сухожилие. Кладу одну ладонь чуть выше его поднятого колена, другую — на заднюю поверхность бедра и прижимаю колено к груди, внутренне готовясь к неизбежному.
Как и ожидалось, мистер Ховард пускает газы. Громко.
Пожалуй, это звучит даже громче его обычного голоса, и, как и собственный крик, этот звук он тоже не слышит.
Я прокашливаюсь, стараясь ничем не выдать своего дискомфорта, и вспоминаю одну из многих причин, по которым держу в ящике освежитель воздуха.
— Как ощущения?
— Моя пятка? — кричит он. — С пяткой все в порядке, синичка. Меня беспокоят сухожилие и плечо. Будь повнимательнее!
— Хорошо.
Продолжая осмотр, я тяну заднюю поверхность его бедра в разные стороны, используя ту же технику, и старательно игнорирую трубные звуки, оглашающие кабинет.
Когда мистер Ховард наконец уходит — не забыв напоследок пожаловаться на совершенно новые болячки, которые, похоже, развились за то короткое время, что он пробыл здесь, — и я хорошенько сбрызгиваю комнату экологически чистым освежителем, я сажусь за стол и обхватываю голову руками. Я так погружена в свои мысли, что едва слышу стук в дверь.
Через пару секунд в мой кабинет заходят лучшие подруги.
— Ох, милая. — Лив смотрит на меня с сочувствием, явно заметив на моем лице крайнюю степень усталости. — Нам срочно нужен спонтанный вечер книжного клуба с пошлыми романами? У меня есть твое любимое органическое вино и палео-батончики с тыквенными семечками. Я даже сделаю вид, что они мне нравятся, когда ты предложишь откусить кусочек.
Я усмехаюсь.
— Не могу. У меня сегодня еще один пациент... самый невыносимый и капризный из всех.
— И почему мне кажется, что «невыносимый» — это шифр для «сексуальный» ? — Лив подмигивает мне. — Брось, ты же можешь признаться, что он тебе нравится, особенно там.
Я фыркаю.
— Он нравится мне примерно так же, как глутамат натрия в еде.
Лив закатывает глаза.
— Слушай, ты можешь и дальше все отрицать, но мы же видим, как ты улыбаешься, когда мы о нем говорим...