Страница 90 из 161
Руднев пожал плечами.
— Честно сказать, Александр Максимович, не знаю. Но почему-то же он назвал себя Ананией.
Свой доклад Горбылеву сыщики начали с изложения подозрений о роли профессора Верховского в исчезновении реликвии. Гипотеза о том, что Адриан Ростиславович мог быть не просто сообщником грабителей, а самим похитителем, показалась Александру Федоровичу особенно перспективной.
— Выходит, Дмитрий Николаевич, — обратился он к Рудневу, не скрывая гордого торжества, — напрасно вы наших товарищей подозревали. Нет за ними никакой вины!
Дмитрий Николаевич отрицательно покачал головой.
— Вы, Александр Федорович, преждевременно снимаете подозрения с Балыбы и Янсонса. В отношении этих двоих показания Верховского — если это вообще были показания, а не бред тронувшегося умом человека — ничего не меняют. У них была возможность вынести венец, а у профессора не было.
— Верховский мог вынести драгоценность раньше! — не сдавался Горбылев. — В промежутке между тем, как венец вынимали для осмотра в последний раз, и тем, как обнаружилась пропажа. В соответствии с собственными признаниями Верховского, а также показаниями свидетелей и записью в журнале, профессор посещал хранилище за несколько дней до похищения, — Александр Федорович порылся в бумагах и зачитал: — «…с целью составления подробного описания сокровищ рода Виттельсбахов, изъятых в составе коллекции купца Семильянова». Направление подписано председателем комиссии по налаживанию международного золотовалютного обмена товарищем Петуховым.
— Александр Федорович, по тем же самым показаниям профессор не имел при себе ничего, кроме тетради и ручки, — перебил Руднев. — С ними он вошел в хранилище, с ними же и вышел. Куда он, по-вашему, корону спрятал? Другое дело, что именно тогда он мог переложить венец из одной ячейки в другую. Ведь его сопровождал только красноармеец из охраны, который следил исключительно за тем, чтобы профессор ничего по карманам не рассовал, а что и из каких ячеек тот берет и как потом все это обратно раскладывает, бойца не касалось.
Горбылев насупился.
— Ну хорошо! — сказал он так, будто шашкой рубанул. — С чего тогда ваш профессор себя называл этим… Как его? Черт!.. Анисий? Акакий?..
— Анания, — подсказал Руднев.
— Да! Анания!.. Вы же, Дмитрий Николаевич, говорите, что этот библейский персонаж поплатился жизнью за то, что прикарманил себе общественное добро?.. Хорошая, кстати, история для агитации в крестьянской среде. Дескать, еще Христос про колхозы говорил и несогласных ликвидировал.
От такой неординарной трактовки Нового Завета Руднев аж поперхнулся.
— Я не готов однозначно трактовать упоминание Анании, — сказал он, откашлявшись. — В конце концов, профессор мог просто раскаиваться в своем пособничестве ворам. Но если все-таки допустить, что он и впрямь имел в виду какое-то утаивание, я бы скорее предположил такой вариант. Верховский мог не просто быть пособником Балыбы и Янсонса, но и иметь прямую связь с организатором похищения, которого по какой-то причине считал правомочным владельцем венца. Например, это был тот самый орден Хранителей, к которому принадлежал профессор. Верховский или кто-то еще, замешанный в деле, придумал комбинацию с подменой ячеек и привлек нечистых на руку комиссаров… Сейчас я расскажу вам, Александр Федорович, что мне удалось узнать об их темных делишках, только мысль закончу… Как и было задумано, Верховский переложил реликвию, а Балыба или Янсонс ее вынесли, но вместо того, чтобы отдать заказчику, присвоили драгоценность себе, чем навлекли на себя его месть. Профессор же как-то обо всем этом узнал и теперь раскаивается, что по факту помог утаить реликвию от правомочного владельца.
— Тфу ты! — молчавший до сего момента начальник Московского бюро уголовного розыска в сердцах хлопнул себя по колену. — Я-то понадеялся, что вы, Дмитрий Николаевич, сейчас нам расскажете, где корону искать, а вы, извиняюсь, что юнга с портовой девкой! Уж всю обслюнявил, а толку никакого! Ну, скажем, верно вы все угадали, и дальше что? Мы ж от чего ушли, к тому и пришли! Знаем, кто и как дело провернул, а главного, где этот клятый кокошник, — ни сном ни духом! Ходим кругом да около!
— А вы, Александр Максимович, имеете что-то конкретное предложить? — ощетинился Руднев.
Горбылев ударил кулаком по столу и властно оборвал готовые перейти в конфликт препирательства.
— Неконструктивные прения требую прекратить! — Руднев с Трепаловым притихли. — Дмитрий Николаевич, прошу вас, не откладывая, провести еще один допрос Верховского. Стоит признать, что у вас это выходит значительно лучше, чем у нас. В общем, крутите профессора, как хотите, но разговорите его во что бы то ни стало. А вы, товарищ Трепалов, вплотную займитесь Хранителями. Заказчик венца может оказаться среди них, и, даже если и впрямь их кто-то обмишурил, они вполне могут догадываться, кто именно. Все ясно?
— Разговор с профессором, по крайней мере сейчас, не имеет смысла, — возразил Руднев. — Адриан Ростиславович едва вменяем. Чем сильнее мы станем на него давить, тем больше он станет замыкаться. Пусть побудет пока в больнице, подлечится. Когда немного придет в себя, переправим его вместе с дочерью в безопасное место. Думаю, уверенности в том, что ей ничего не угрожает, окажется достаточно, чтобы он во всем признался. Как бы там ни было, он не закоренелый преступник, а жертва фанатичных убеждений или вовсе жестокого шантажа и насилия.
Предложение Дмитрия Николаевича явно не понравилось Горбылеву. Он хмуро зыркнул на старорежимного сыщика из-под нахмуренных бровей, хрустнув пальцами, несколько раз сжал руку в кулак и наконец неохотно объяснил свои сомнения:
— Дмитрий Николаевич, а если он начнет откровенничать еще в больнице?
Руднев беспокойство чекиста понял.
— Вы опасаетесь, что всплывет нелицеприятная правда о ваших подчиненных? — спросил он с жестокой прямотой.
Александр Федорович принял вызов с похвальным достоинством.
— Да, гражданин Руднев, опасаюсь. Только совсем не потому, почему вы подумали. Если я действительно настолько ошибся в своих людях, я готов ответить за это по всей суровости революционного закона, но я не готов допустить, чтобы из-за двух мерзавцев и отступников на остальных моих товарищей легла тень недоверия. По-вашему, это бесчестно?
Руднев невесело усмехнулся.