Страница 89 из 161
— В Библии есть и другие слова, — поторопился заговорить Дмитрий Николаевич, почувствовав, что разговор угасает и что сейчас Верховский снова впадет в прострацию. — «Сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына…»
[95]
[Ветхий Завет. Книга Пророка Иезекииля, 18:20.]
— У меня нет сына, у меня дочь… — прошептал профессор.
Чувства и мысли в нем окончательно затухали, и вдруг, как это бывает со свечой, готовой совсем уж погаснуть, пламень его душевной боли взвился в последнем порыве, и Адриан Ростиславович надрывно прокричал:
— Правду ищете, молодой человек! Так это не ко мне! Мое имя Анания! Слышите?! Анания мое имя!
Верховский обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча что-то нечленораздельное.
— Его бы прям сейчас в больничку, — хмуро проговорил Трепалов. — Видал я такое с людями, когда на «Екатерине Великой» минный запас рванул, а потом человечину с палубы собирали. Там мужики были крепкие, просоленные, но и те иные за борт кидаться норовили, а этот интеллигент — душа чувствительная… Проломит себе башку о стену или жилы на руке вконец перегрызет… Свидетеля потеряем… Да и не по-пролетарски это, эдак человеку душу выворачивать… Сможете решить вопрос, товарищ Строкина?
Через полчаса от Гнездниковского отъезжал санитарный автомобиль с красным крестом на боку, увозя профессора Верховского и конвоирующую его товарища Строкину в больницу имени Всемедикосантруда, что на Яузе, в которой имелось специальное отделение с изолированными палатами для пациентов, требующих особой охраны.
Вслед за тем покинули штаб-квартиру московских сыщиков и Руднев с Трепаловым. Эти двое направились на Лубянку, где их доклада дожидался начальник особо секретного отдела ВЧК товарищ Горбылев. Идти решили пешком, и, хотя Трепалов не преминул напомнить Рудневу взорванный «фиат», причина такого решения была не в отсутствии служебного автомобиля, а в необходимости обсудить результаты допроса профессора.
— Думается мне, Верховский уж точно в деле замешан, — начал разговор Александр Максимович. — Если и не сам украл, то, верно, был у вора подельником. И все как вы тогда сказали: принудили его, ухватив за больное место. Пригрозили чёй-то насчет дочки, он и сломался, а теперь еще и боится проболтаться. Так боится, что руки себе грызет! Жуть до чего довели!.. По-человечески-то, конечно, жаль его, но с точки зрения революционной справедливости никому и ни при каких обстоятельствах руку к народному добру тянуть негоже. Что скажете, Дмитрий Николаевич?
— Про революционную справедливость ничего не скажу, я привык о преступлениях судить в категориях юриспруденции. Там понятие справедливости отсутствует, — натянуто ответил Руднев, которого всякий раз коробило, когда Трепалов принимался разводить агитацию.
Александр Максимович счел за лучшее пропустить мимо ушей ершистую отповедь собеседника и, снизив идеологический градус своего вопроса, еще раз спросил:
— А касательно Верховского какое ваше мнение? Причастен он или как?
— Вероятнее всего, причастен… Нужно просить Горбылева, чтобы он позволил переговорить с профессором без Строкиной.
— Зачем? Думаете, без нее он вам покается? Чем же она ему, по-вашему, мешает?
— Она мешает не ему, а мне. Я не могу при ней заводить разговор о Балыбе и Янсонсе. Сами понимаете, ей о наших подозрениях знать незачем.
— Понимаю, — глухо проговорил бывший революционный матрос и в сердцах ударил мощным кулаком по мозолистой ладони. — Неужто правы вы, Дмитрий Николаевич, и в наших рядах этакая гниль прорасти успела?!
— Гниль, она во всяких рядах встречается, — философски заметил Руднев. — Важно ее вовремя найти и обезвредить, чтобы дальше не распространялась.
— Это верно… Так вы, значит, хотите Верховскому рассказать, что мы все знаем про комиссаров, и что гад этот Балыба сдох, и теперь ничего его дочке не угрожает?
— Вроде того…
Уловив в тоне Руднева нотки сомнения, Александр Максимович стрельнул в собеседника острым приметливым взглядом.
— Неуверенность в вас какая-то, Дмитрий Николаевич, — прямодушно заявил он. — Что не так-то?
— Меня смущают два момента, — признался Руднев. — Во-первых, мы не можем гарантировать безопасность Ирине Верховской, покуда не знаем, где Янсонс.
— Эка! — нахмурился начальник московских пролетарских сыщиков. — А я и не подумал! Верно говорите, Дмитрий Николаевич, бес его знает, где этот сукин кот притаился и чего еще замышляет… А во-вторых что будет?
— Во-вторых, мне кажется, что не все так просто с Верховским.
— В смысле, не так просто?
— В том смысле, что история его сложнее, чем нам с вами видится.
— Да с чего вы взяли?
— Интуиция, если угодно.
Трепалов скептически поморщился.
— Интуиция — это у бабки-гадалки. Вы мне, Дмитрий Николаевич, конкретный аргумент назовите.
— Хорошо! Будет вам конкретный аргумент, — ответил Руднев и, к изумлению Александра Максимовича, повернул к дверям храма Космы и Дамиана в Шубине, мимо которого они в тот момент проходили. — Подождите меня здесь минутку. Вам-то — большивику — в церковь заходить несподручно.
Дмитрий Николаевич вернулся очень скоро, имея при себе книгу в дешевом бумажном переплете.
— Это «Деяния святых апостолов», — пояснил он все еще недоумевающему Александру Максимовичу. — Если я правильно помню, оно должно быть где-то здесь…
Руднев принялся перелистывать страницы, быстро пробегая их глазами.
— Вот! — он ткнул пальцем в строчки. — Глава пятая… «Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Петр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце твоем? Ты солгал не человекам, а Богу. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен…»
— И что вся эта поповская трепотня значит? — бывший гальванер начинал потихоньку закипать.
Руднев объяснил.
— Это притча о человеке, который не просто украл и солгал, но и утаил часть того, что принадлежало другим. Должен был отдать, но не отдал, понимаете теперь?
Александр Максимович снял фуражку и взъерошил себе волосы.
— Думаете, что профессор не просто помог умыкнуть венец, но и прикарманил его? — неуверенно спросил он.