Вдыхая тень зверя

Дмитрий Николаевич пристально и проникновенно посмотрел в лицо другу.

— Анатолий Витальевич, что случилось? — тихо спросил он.

Терентьев ответил не сразу.

— Чай у вас и вправду целебный, — пробурчал он, пододвигая Белецкому стакан за новой порцией. — Я уж и вкус такой забыл. В буфете только дрянь морковная, а в пайке не заварка, а труха… Да, господа, труха… И вся моя работа — тоже труха… Картотеку, что я заново собрал, вчера в конторе господа-чекисты изъяли. Все документы подчистую. Что? Куда? Зачем? Бог знает! Ничего не сказали, молча вынесли, и все. А ближе к вечеру ко мне домой заявились и обыск учинили. Врать не стану, вели себя вежливо. Вопросики всякие задавали про мою старую агентуру, да про нынешнюю, а под конец намекнули так недвусмысленно, что, мол, если вам, гражданин бывший царский сатрап, хочется еще небо покоптить, то деятельность свою вам следует свернуть. Потому как, дескать, из-за классовой несознательности и предвзятости я порочу имена их славных боевых товарищей.

— Ого! — протянул Белецкий. — Это ж чей хвост вы, Анатолий Витальевич, прищемили?

— А черт его знает! Я ведь, господа, политики не касался. Только уголовная клиентура: убийцы, налетчики, воры, фальшивомонетчики, фармазоны, сутенеры, скупщики, мошенники. Да какая уж теперь разница? Пусть господа-товарищи сами разбираются. Я им больше не помощник! Хватит с меня!

— Подождите, Анатолий Витальевич! — перебил Руднев. — Тут что-то не то! Странное совпадение выходит.

И друзья рассказали Терентьеву про аресты бывших информаторов. Тот слегка оживился.

— Если такая суета, — высказался он, — то я бы предположил, что дело посерьезнее, чем просто замаранная на эксах репутация. Ну, или касается все это кого-то из числа нынешних партийных вожаков.

— Может, ВЧК, наоборот, пытается не скрыть, а раскопать какую-то старую историю? — предположил Дмитрий Николаевич.

— Зачем бы они это стали делать? — пожал плечами Терентьев. — Все долги революция списала!

— Может, речь о каких ценностях, похищенных во всей этой кутерьме? — высказал идею Белецкий. — Их пытаются найти и вернуть государству.

— Есть еще вариант, — продолжил рассуждать Руднев, — что они ищут кого-то по старым связям. Кого-то конкретного, кто, по их мнению, должен быть известен в криминальных кругах или числиться в вашем архиве.

— Повторю свой вопрос, зачем это нужно комиссарам?

— Не знаю, Анатолий Витальевич! Мало ли!

— А раз немало, что гадать! — интерес Терентьева к теме с каждой секундой заметно угасал. — Право, господа! Наплевать! Я так точно умываю руки!

Бывший помощник начальника Московской сыскной полиции снова появился на Пречистенке через три дня. На этот раз он был собран и аккуратен, даже как-то чрезмерно, словно человек, пытающийся убедить себя, что принятое им непростое решение является для него бесповоротным и что никакое внутреннее волнение, никакие сомнения не властны над ним, но в глубине души опасающийся дать слабину, после которой у него уже не хватит ни сил, ни решимости что-либо предпринять.

Руднев и Белецкий все поняли. Они не хотели усложнять неизбежный тягостный разговор и наполнять его излишнем драматизмом, поэтому поддерживали беседу о простых и обыденных вопросах, давая возможность Анатолию Витальевичу собраться с духом. Тот долго молчал, сосредоточенно глядя на лежавшего у его ног пса — огромного немецкого дога, черного с белой манишкой, отзывавшегося на претенциозное имя Нерон. Собака тоже не сводила с хозяина умных и грустных, как у всей собачьей братии, глаз, иногда лишь отвлекаясь на прочих людей и выражая свое к ним внимание едва заметным движением навостренных ушей и ленивыми ударами мощного, как извозчичий кнут, хвоста.

— Завтра, — наконец тихо, но отчетливо произнес бывший коллежский советник. — Поезд в десять утра.

— Вы едете по своему паспорту? — спросил Руднев, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал буднично.

— Нет. Выеду из Москвы по чужому, в Курске еще раз сменю личину, а в Киев уже въеду самим собой… Я хотел просить вас, господа, чтобы вы не ходили меня провожать. Не стоит рисковать с легендой… Да и… Незачем все это!

— Хорошо, — скупо кивнул Дмитрий Николаевич. — У вас есть деньги?

— На первое время хватит.

— А дальше?

— А дальше я не загадываю.

Дмитрий Николаевич, ничего не говоря, поднялся и ушел к себе в мастерскую. Вернулся он оттуда с небольшим бумажным тубусом.

— Возьмите это, — сказал он, передавая Анатолию Витальевичу футляр.

Тот покрутил тубус в руке.

— Это что? Ваша картина?

— Да.

— Дмитрий Николаевич, голубчик! Ваши работы стоят половину моего годового жалованья!

— Какое там жалованье?! Нет его у вас, Анатолий Витальевич! — отмахнулся Руднев. — И работы мои сейчас ничего не стоят, по крайней мере здесь, в России. А в Париже, глядишь, вы сможете благодаря ей какое-то время продержаться на плаву. Вы ведь не возьмете от меня ни денег, ни драгоценностей. Берите, прошу вас! Не отказывайтесь! Тем паче, что это особая работа. Она не в моем стиле, но…

Анатолий Витальевич открыл футляр, вынул из него скатанный холст и разложил на столе.

Работа и впрямь оказалась написанной в несвойственной Рудневу манере.

На полотне был изображен купающийся в золотых лучах вечернего солнца Пречистенский бульвар, пенный от бушующей сирени и трепещущий зелеными бликами молодой листвы. На фоне этого сияния виделись полупрозрачные, словно дым затухающего костра, фигуры прохожих, едва намеченные, но все же живые, наполненные движением, стремлением, чувством. Среди всех этих фантомных абрисов в самом центре композиции резко выделялись три мужских силуэта и силуэт большой собаки, прорисованные глубоким черным цветом настолько контрастно, что казалось, в этом месте полотно было прорвано, и сквозь образовавшуюся брешь проступала тьма непостижимой запредельной бездны.

Терентьев замер, потом предательски дрогнувшим голосом спросил, неловко пряча глаза и пытаясь украдкой утереть их:

— Вы, Дмитрий Николаевич, считаете, что я смогу ее продать?

— Надеюсь, что сможете, если возникнет такая необходимость, — сухо ответил Руднев. — В остальном, пусть греет вам душу.

— Спасибо!

Бывший коллежский советник бережно свернул холст.

— Господа! — неожиданно вскинулся он. — Вам тоже нужно уезжать! Нечего вам тут высиживать! Я помогу вам с документами.