Вдыхая тень зверя

Котов засучил покойнику рукав, и стало видно, что почти у самого сгиба локтя на предплечье Балыбы не очень умелой рукой наколот мальтийский крест и надпись: «К высокому и светлому — знай верный путь!»

— Чудная какая-то наколка, — заметил Трепалов, когда сыщики вернулись в кабинет сестры-хозяйки. — На флоте я подобных не видал. Может, с каторги?

Руднев, которому все еще было не по себе, неопределенно отмахнулся.

— Нужно проверить биографию Балыбы… — тускло начал он, но раздосадованный крушением своей версии Котов его бесцеремонно перебил.

— Сдалась вам эта регалка! — заявил он. — Вы, товарищ Руднев, с наукой вашей лучше объясните, как же это все-таки так вышло, что человека при полной палате хворых шлепнули и никто этого не заметил?

Трепалов вопрос поддержал:

— И впрямь ерунда какая-то выходит… Что вы-то думаете, товарищ Руднев?

— Прекратите называть меня «товарищем»! — сорвался вдруг Дмитрий Николаевич.

Не иначе как испытание, только что пережитое в больничном коридоре, вконец взвинтило ему нервы, и без того изрядно потрепанные за несколько последних дней.

— Так можь, тебя, контра, господином называть прикажешь? — угрожающе надвинулся на Дмитрия Николаевича Котов.

— Можете обращаться ко мне по имени и отчеству или просто по фамилии, если угодно!

— А чем вам слово «товарищ» не нравится? — беззлобно и даже как-то сочувственно поинтересовался Александр Максимович.

От этого его тона Руднев враз охолонул и пожалел о своей вспышке.

— Оно мне нравится, — ответил он примирительно, — но для меня, Александр Максимович, оно наполнено совсем иным смыслом…

— Ну, хорошо, Дмитрий Николаевич… — пожал плечами начальник Московского уголовного розыска. — Так что вы про смерть Балыбы думаете?

— Я думаю, что мы имеем дело с профессиональным убийцей.

— И что же, у этого убийцы шапка-невидимка имеется? — издевательски осведомился Котов.

— Нет, скорее, у него имеется белый халат, — возразил Руднев и объяснил: — Человек в медицинском халате привлек бы к себе наименьшее внимание. В палату постоянно заходят врачи и санитары. Под личиной медика убийца подошел к Балыбе, буквально на секунду задержался, чтобы выстрелить, и ушел. Вполне вероятно, что он и к другим койкам подходил, например, делал вид, что температуру у больных проверяет. Никаких подозрений такое поведение вызвать ни у кого не могло и в памяти как нечто особенное не осталось.

— Ну, допустим, — согласился Трепалов. — А делать-то вы что предлагаете?

— То же, что и раньше, — ответил Дмитрий Николаевич. — Для начала выяснить, кто та женщина, что вчера приходила к Балыбе. Пока это единственная наша зацепка.

Руднев раскрыл свой блокнот и показал сыщикам карандашный портрет очень красивой женщины лет тридцати.

— Я нарисовал ее со слов свидетелей, — пояснил он.

— А ведь у нас еще одна зацепка есть! — вдруг оживился Александр Максимович. — Сегодня утром к Балыбе другой посетитель приходил, и тоже какой-то странный! В журнале записался дядей пациента, хотя Балыба, выходит, сирота казанская. И внешность у этого очередного «родственничка» исключительная.

— Точно! — снова воодушевился неугомонный Семен Гаврилович. — Ей-же-ей, дядька этот тут замешан! Хлопчик, что с ногами ломаными, сказывал, дескать, тип тот самую что ни на есть подозрительную наружность имел. Одет был в черкеску, шапка овечья до бровей, бородища черная кудлатая и говорил с выговором кавказским, да так громко, что шикали на него. Наверняка бандит! Он-то убийцу к товарищу Балыбе и подослал! Мож, тут и вообще контрреволюционный заговор этих… каких их?.. ну тех, что сало не жрут…

Энтузиазм Котова даже его начальнику показался чрезмерным, и тот уж было собрался осадить разгорячившегося подчиненного, но бывший граф его опередил.

— А кто еще приходил к Балыбе в эти два дня? — спросил он.

— Никто, — пожал плечами Котов.

— Как никто? А комиссар Строкина? — надавил Дмитрий Николаевич.

— Товарищ Строкина приходила, — согласился Семен Гаврилович. — Ну так она же из ЧК…

— А еще кто-нибудь из ЧК приходил? — продолжал наседать Руднев.

— Янсонс приходил, — ответил Трепалов, взглянув на Дмитрия Николаевича исподлобья, — еще вчера, чтобы обстоятельства вашей с ним стычки выяснить. Больше никого не было. А что?

Дмитрий Николаевич ничего не ответил. Он снова открыл свой блокнот, но уже на чистой странице, и принялся рисовать. Через минуту из-под умелого карандаша художника появилась бритоголовая, украшенная густыми хмурыми бровями и лихими кавалерийскими усами личина комиссара Янсонса.

— Мне нужно поговорить со свидетелем, — заявил Руднев недоумевающим пролетарским сыщикам, — с тем молодым парнем, соседом Балыбы.

Втроем они прошли в палату, и Дмитрий Николаевич показал мальчонке свой рисунок.

— Похож на того, в папахе, что утром к твоему соседу приходил?

Молодой человек испуганно замотал головой.

— Не-а, этот на другого похож, — ответил он, делая большие глаза. — Этот вчера тут был. Он из органов: в фуражке, кожанке и с наганом.

— Ну-ка, внимательно посмотри, а так?

Руднев пририсовал Янсонсу бороду в пол-лица и мохнатую горскую шапку.

— Так, может, и похож, — засомневался парень.

— А голос у него такой был? — спросил Руднев, произнеся свой вопрос с характерным гортанным акцентом.

Окончательно сбитый с толку юнец кивнул.

Как только сыщики вышли из палаты, Трепалов потребовал у Руднева объяснений:

— Что все это значит, Дмитрий Николаевич?

— Это значит, что нужно срочно найти комиссара Янсонса, — хмуро ответил Руднев.

Влажный, исчертанный рябью мелкого апрельского дождя мрак разливался за окнами кабинета начальника особо секретного отдела Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарища Горбылева. Мраку тому противостояли мягкий свет зеленой настольной лампы и холодное свечение чересчур яркого потолочного светильника, напоминающего непомерных размеров суповую тарелку, окантованную кладбищенским бронзовым венком и подвешенную на массивных цепях, словно паникадило.