Вдыхая тень зверя

Глава 13

Москва была лучшим городом из всех, которые он видел.

Ее главное достоинство состояло в огромном количестве жителей. Настолько огромном, что знать всех и каждого было просто невозможно, поэтому москвичи были куда как менее любопытны до чужих дел и куда как менее приставучи, чем обитатели тех мест, где ему приходилось жить до этого времени. По крайней мере, уже через месяц соседи перестали интересоваться одинокой женщиной с двумя детьми, к которой частенько наведывались какие-то молодые люди и эмансипированные девицы. Да и нечем было особенно интересоваться: ни публичного блуда, ни мордобоя, ни загулов в маленькой квартирке в занюханном переулке близь Малой Бронной никогда не происходило, разве что иной раз жиличка — женщина по виду интеллигентная, но уж больно болезная — орала и лупила своего странноватого сына. Впрочем, кого этим можно было удивить? Обычное дело — пацан без отца. Какой с ним может быть слад без строгостей и наказаний? Тем более, по всему видать, мальчонка убогий — с придурью. Вон, даже и в классы не ходит. Не приняли, значит.

В реальное училище его действительно не приняли, сочтя слабоумным. Изобразить дурака оказалось совсем несложно, достаточно было молчать и пялиться в одну точку, вместо того чтобы отвечать на незатейливые вопросы строгого благообразного директора. Мать, конечно, потом визжала и даже улеглась посреди комнаты на полу со сложенными на груди руками, изображая покойницу и веля ему смотреть на то, как он доводит ее до гроба. Он послушно смотрел и жалел, что она лежит в гробу понарошку.

Жили они бедно, впрочем как и всегда, просто раньше он об этом не догадывался, поскольку никогда не видел по-настоящему богатых людей: тех, кто обитал во дворцах, ездил в лакированных каретах, посещал театры и покупал невообразимые наряды или сказочные сладости в волшебных магазинах с яркими вывесками и стеклянными витринами в человеческий рост. Те, кто приходил в их маленькую квартирку, почти всегда вели разговоры о том, что сладости, наряды, кареты и дворцы у богатых следует отобрать и раздать бедным, чтобы у всех всего было поровну. Он был согласен с такой позицией лишь в пункте, касающемся сладостей. Во-первых, поделить их, в отличие, скажем, от карет, вполне реально и несложно. Во-вторых, ему вовсе не хотелось иметь все то же, что будет и у других, и значит, ничем от них не отличаться. Это абсолютно неправильно, потому что он был совсем иным, ни на кого не похожим.

Про свою исключительность он узнал из книг. Их приносил ему один из тех, кто приходил к ним рассуждать о всеобщей справедливости. Это был рослый молодой человек с темными волосами, смугловатым лицом, высокими скулами и жестокими, слегка раскосыми глазами. Видимо, за эту внешность, в которой явственно просматривалась примесь азиатской крови, этого человека называли Ханом. Настоящего имени Хана он так никогда и не узнал, как, впрочем, и имен всех остальных, кто бывал в их доме. У них у всех были прозвища, даже у матери. Ее почему-то окрестили Стрижом.

Хан был студентом. То ли по просьбе матери, то ли по собственному почину он начал подсовывать сыну хозяйки квартиры самые разнообразные книги: от университетских учебников до бульварных романов. Сперва чтение казалось ему наискучнейшим занятием, но постепенно он так вошел во вкус, что начал читать запоем. Он глотал любые книги, будь то монография профессора физики или пошлая любовная дребедень. И во всяком тексте находил для себя что-нибудь интересное или полезное.

Наиважнейшим знанием, которое он почерпнул из книг, было знание о человеческой душе. Нет, не о той душе, которую попы называли бессмертной и настоятельно не рекомендовали выменивать на всевозможные блага, входя в сомнительную сделку с дьяволом, а о той субстанции, которая имелась во всех, кроме него, и которая обладала способностью чувствовать. Он, конечно, тоже много чего чувствовал, например, холод или жар, голод или сытость, боль или щекотку. Он чувствовал запахи и прикосновения. Чувствовал, когда ему удобно или когда что-то либо кто-то ему мешает. Но душа чувствовала нечто совсем иное: радость и горе, любовь и ненависть, презрение и жалость, одержимость и тоску. Было и еще много чего, столь же для него непостижимого, как цвет для слепого. Но если слепой тяготился своей ущербностью, он, напротив, считал себя избранным, поскольку все, что тревожило душу, делало человека слабым и уязвимым. Человек либо страдал, либо глупел, либо боялся потерять нечто бесконечно для него ценное. Ему же это не грозило. В своем бездушии он был неуязвим, словно мифический Ахиллес. Только, в отличие от гомеровского героя, он был выкупан в водах Стикса целиком и полностью, включая обе пятки.

[73]

[Ахиллес — персонаж древнегреческой мифологии, один из главных героев «Илиады» Гомера. По одной из легенд, мать Ахиллеса, нимфа Фетида, желая сделать сына бессмертным и неуязвимым, окунула его в воды волшебной реки Стикс, держа за одну пятку. В это единственное оставшееся уязвимым место попала отравленная стрела, которая Ахиллеса и убила.]

Когда ему исполнилось десять лет, друзья матери пристроили его в типографию в подручные метранпажу. В этой типографии днем печатались дешевенькие брошюры с советами по домоводству, огородничеству и народной медицине, а по ночам — прокламации и статьи бежавших за границу борцов за справедливый дележ сладостей и карет.

Хан объяснил ему, что ночная деятельность типографии — огромный секрет, поскольку всякого, кто имеет при себе прокламации и статьи, отправляют на каторгу, а тех, кто их печатает, вешают. Он не понимал, зачем в таком случае все это нужно печатать, а тем более читать, когда и без того на свете было огромное количество интересных книг и брошюр, но свято хранил доверенную ему тайну. Он вообще отлично хранил секреты, поскольку никогда и ни с кем не разговаривал о своих делах.

Однажды, ему тогда было уже тринадцать, Хан с товарищами — так было принято называть друг друга в том обществе, что собиралось у них на квартире, — заявились в типографию среди ночи, разбили матрицы, залили все керосином и подожгли. Позже Хан рассказал, что типографию сдал провокатор и что несколько товарищей были арестованы в поезде с прокламациями в багаже.

Через полгода заработала новая типография, но проблема с перевозкой запрещенных листовок и брошюр оставалась, поскольку охранка, по словам Хана, потрошила чемоданы у всякого приличного человека. Тогда он предложил себя в качестве курьера. Ведь никому бы не пришло в голову проверять убогий скарб полоумного отрока, ехавшего в зеленом

[74]