Вдыхая тень зверя

[Вагоны на всех русских железных дорогах общего пользования с 1879 г. до советских времен окрашивали в соответствии с классом. Зеленый цвет имели вагоны III класса, стоимость проезда в которых была самой низкой.]

вагоне к сердобольным родственникам в богом забытое захолустье. Хан идею поддержал, и жизнь у него значительно улучшилась, поскольку теперь он мог подолгу не бывать дома, где постоянно закатывала истерики мать и вечно канючила сопливая сестренка.

Три года он провел на колесах, изъездив из конца в конец всю матушку-Россию. Возить ему приходилось не только прокламации, но и фальшивые документы, оружие, взрывчатку, деньги, золотой песок. Ему так же, как и остальным подпольщикам, придумывали клички, но ни одна из них за ним не закрепилась, так что в конце концов его стали называть просто «Товарищ». Ему нравилось это прозвище, такое же безликое, как и он сам.

Курьерский этап его жизни окончился внезапно.

Вернувшись из очередной поездки в убогую квартирку на задворках Малой Бронной, он отсыпался в своем крошечном закутке, отделенном от общей комнаты ситцевой занавеской, и вдруг был разбужен приглушенными, но очень нервными голосами товарищей, нагрянувших к ним среди ночи. Прислушавшись к разговору, он понял причину переполоха. Оказалось, что пятеро из их ячейки арестованы, а еще у шести товарищей проведены обыски. Не то чтобы подобные события могли его сильно удивить — подпольщики нередко оказывались в лапах охранки, — но вот что действительно было неожиданным, так это имя предателя. Провокатором оказался Хан.

Такой расклад его обеспокоил, ведь Хан навел бы полицию и на него, и тогда бы он оказался в исправительном доме, чего ему совершенно не хотелось. Конечно, не исключено, что Хан уже успел его сдать, но мог ведь и не успеть. В последнем случае ситуация была пока еще поправимой, и он решил действовать не откладывая.

Где искать Хана, он знал: товарищи говорили, что провокатор скрывается у своей сожительницы в Малом Козихинском переулке: ему не раз случалось там бывать, получая и передавая посылки. От их дома до квартиры сожительницы Хана было пять минут хода.

Он тихо оделся, незаметно пробрался на кухню, прихватил оттуда кочергу и вышел по черной лестнице. Через полчаса он вернулся и рассказал товарищам, что убил Хана и его любовницу.

Ему, конечно, не поверили. Решили, что и без того недалекого ума юнец и вовсе сбрендил с перепугу. Но когда на следующей день в газетах напечатали о жестоком двойном убийстве в Малом Козихинском, всякие сомнения на его счет развеялись.

Сперва товарищи опасались, что убийство провокатора повлечет за собой поиск виновного и новые аресты, однако позже выяснилось, что полиция сочла происшествие убийством из ревности. На эту версию однозначно указывала буквально каждая деталь свершившейся трагедии, сделавшейся достоянием общественности благодаря пронырливости вездесущих писак.

Жертвы были убиты посредством нанесения им несовместимых с жизнью травм головы с проникающим повреждением черепной кости, произведенных тяжелым металлическим предметом со следами копоти. Предположительное орудие убийства — окровавленная кочерга — валялось непосредственно возле тел. Сами убитые были обнаружены полураздетыми, постель была измята, на полу в прихожей валялись истоптанный букет и расколоченная бутылка «Мадам Клико».

Букет и непочатое шампанское он обнаружил в спальне. Убрал вазу и нетронутые бокалы в сервант, перенес весь натюрморт в прихожую и обставил все так, словно внезапно нагрянувший к своей Мессалине любовник застал в саду сладострастия соперника и в сердцах изничтожил дары, принесенные им на алтарь похоти. Головы обоим он и впрямь проломил кочергой, которую бросил рядом с убиенными, предусмотрительно принеся домой взамен нее кочергу из дома жертв. Мизансцену он несколько подправил. Перетащил оба трупа из столовой, где тщательно замыл следы крови, в спальню, сбаламутил кровать, у женщины вынул из прически шпильки, чтобы рассыпались волосы, и стащил с нее пеньюар, а с Хана пришлось снимать ботинки, носки, брюки и подштанники. Жаль, мужское достоинство у мертвеца нельзя было привести в боевую готовность, тогда картина грехопадения получилась бы совершенной.

После этой истории товарищи стали смотреть на него с подобострастным уважением, а мать — со звериным ужасом. Несколько раз он просыпался среди ночи и видел над собой ее болезненное бледное лицо с расширенными, почти безумными глазами и с перекошенным от сдерживаемого крика ртом. Это было противно, и он решил, что пора навсегда уйти из их занюханной квартирки.

Так началась его настоящая жизнь.

Ремесло убийцы оказалось чрезвычайно востребованным не только среди товарищей, но и в совершенно иных кругах. К нему обращались бандиты, купцы, фабриканты, аристократы, государственные чиновники, придворные и даже сами служители закона и правопорядка. Он брал за свои услуги огромные деньги, такие огромные, что мог позволить себе жить в самых фешенебельных отелях, есть в самых модных ресторанах, одеваться у самых именитых портных и спать с самыми дорогими и шикарными шлюхами. Все это было очень приятно, но самым большим преимуществом, которое он получил благодаря своему значительному доходу, оказалась возможность жить исключительно по собственным правилам, то есть жить так, как, наверное, могли бы жить призраки или невидимки, если бы они только существовали на самом деле. Жить, ни с кем и ни с чем себя не связывая, не оставляя никаких личных следов в судьбах других людей, не имея имени и выпадая из чужой памяти.

Единственное, что он так и не смог подчинить своей воле и логике рассудка, была его собственная память. Только она вносила в жизнь дискомфорт, время от времени неожиданно нарушая идеальную безмятежность его мироощущения. Она врывалась в такие совершенные и безукоризненные в своей продуманности и предсказуемости будни и мучила бессонницей и мигренью. Но это случалось редко и ненадолго, так что память вполне себе удавалось приравнять к таким досадным, но неизбежным изъянам всякой — в том числе и его — человеческой жизни, как, скажем, простуда или несварение желудка. Хотя, конечно, память была самым тяжким недугом из всех, которые с ним случались…

Приступы памяти всегда оказывались внезапными, спровоцированными какой-нибудь глупой и незначительной мелочью. Впрочем, на этот раз детонатор был совсем нешуточным…