Страница 45 из 161
Подбежали еще люди. Босой мужик в неподпоясанной рубахе, едва справляясь с перепуганной пожаром лошадью, подогнал телегу. Когда мать в нее укладывали, он увидел, что по ногам у нее течет кровь. Тогда он понадеялся, что она все-таки умрет, потому что в приюте не должно было быть хуже, чем с орущей и лупцующей его матерью.
Пока мать оставалась в больнице, он жил в доме приходского священника. Там было и своих девять детей, но попадья не дозволяла им приставать к нему. Донимал только поп, который зачем-то обнимал его, гладил по голове, а потом заставлял читать молитвы.
Однажды в поповский дом пришел урядник, а вместе с ним какой-то вертлявый господин в цивильном. Вертлявый господин принялся задавать вопросы про отца и отцову лабораторию, но он молчал, так что вскоре дознаватель с урядником оставили его в покое и больше не являлись.
Через четыре недели вернулась мать и принесла с собой пищащий и неприятно пахнущий сверток.
— Это твоя сестренка! — со слезами умиления объявила ему попадья и заставила поцеловать сперва сморщенное уродливое личико, торчащее из пеленок, а после сухую и желтую щеку матери.
Еще через месяц они сели в поезд и долго ехали, покуда не добрались до огромного города с множеством золоченых церковных куполов, мощеными улицами, заносчивыми извозчиками и странно акующими жителями.
Город был так не похож на все, что он видел раньше, и так ему понравился, что он решил позабыть всю свою прошлую жизнь. Это было непросто, но он старался и в конце концов добился своего. Далекие образы рассыпались прахом и лишь изредка восставали из него, мучая бессонницей и приступами мигрени.
Весело верещащий мальчишка пронесся прямо перед его носом, так что он был вынужден остановиться, чтобы не столкнуться с шустрым пацаненком.
— Ой, дяденька! Извините! — выпалил постреленок и помчался дальше.
Он был похож на одного из тех, что били его на пустыре… В виске закололо… Все-таки память — это наихудшее из зол, с которым ему в своей жизни приходилось мириться.
Не находивший себе места от беспокойства Белецкий кинулся в прихожую. По тому, как хлопнула дверь, он понял, что день у Дмитрия Николаевича не задался, а увидев его правую руку без перчатки и с припухшими костяшками, утвердился в этом мнении окончательно. Решив немного повременить с расспросами, Белецкий молча сходил, намочил в холодной воде полотенце и лишь после того, как аккуратно приладил к разбитой руке Руднева примочку, с почти убедительной невозмутимостью спросил:
— О чье лицо вы ушиблись?
— Комиссара Балыбы, — ответил Дмитрий Николаевич, зашипев от боли.
Белецкий охнул и напомнил:
— Два паспорта и два чемодана… Глядишь, еще не поздно…
— Поздно!.. Я сделался причастен к сонму посвященных в позорный секрет пролетарской революции, риск разглашения которого уж точно не стоит жизни недобитого бывшего графа.
— Чекисты привлекли вас к какому-то расследованию?
Руднев рассказал другу суть дела, а также поведал о своей стычке с чекистом.
— И что теперь? — осторожно спросил Белецкий. — Балыба вам не простит.
— Черт с ним!
— Допустим… А сами-то вы что собираетесь делать? Если продолжите участвовать в дознании, боюсь, у вас каждый день будет заканчиваться дракой. Такое поведение может вызвать у товарищей серьезные сомнения в вашей благонадежности.
— Белецкий!.. Прекрати!.. Ты невыносим!.. Не знаю я!.. Я уже сто раз пожалел, что ввязался во все это!
— Так, может, все-таки?.. Если к двум паспортам и двум чемоданам приложить немного маскарада и много денег… Wem Gott wohl will, dem will Sankt Peter nicht übel!
[58]
[Немецкий аналог русской пословицы: «Бог не выдаст, свинья не съест», дословно: «Кому Бог желает добра, святой Петр не желает зла».]
Руднев только рукой махнул.
— Я должен это обдумать! Не дави!
Белецкий хотел уж было возразить, что давить на Дмитрия Николаевича и не думал, да и вообще никогда на него не давил, но тут звякнул дверной звонок.
— Meine Hände werden bald davon zittern!
[59]
[У меня от этого скоро руки трястись начнут! (нем.).]
— пробормотал Белецкий, имевший привычку в нервозном расположении духа переходить на немецкий. — Ich soll öffnen?
[60]
[Мне открыть? (нем.).]
Руднев кивнул, ловя себя на мысли, что его руки не дрожат лишь потому, что он уже устал ожидать напастей и бояться.
Дмитрию Николаевичу казалось, что он готов ко всему, но голос, донесшийся из прихожей, заставил его удивиться.
— Мне сказали, что господин Руднев проживает по этому адресу. Мне нужно его видеть!
Вслед за этими словами, произнесенными с уже знакомой Дмитрию Николаевичу решимостью, в гостиную стремительно вошла дочь профессора Верховского. Руднев поднялся навстречу девушке, поклонился и поспешно спрятал за спину замотанную в полотенце руку.
— О, сударь! Простите, что я вот так, без приглашения! — сбивчиво заговорила Ирина Адриановна. — Мы даже не были представлены!.. То есть я узнала ваше имя, уже когда вы ушли… Мне назвал его месье Трепалов… Тот, который главный сыщик… И адрес ваш подсказал… Я хотела поблагодарить вас, господин Руднев!.. И убедиться, что у вас из-за меня нет неприятностей!.. Ведь этот… этот… это животное… он из ЧК!.. Я боюсь, что вас теперь могут арестовать!
— Не беспокойтесь, сударыня! — ответил Руднев, пододвигая девушке стул. — Ничего такого со мной не случится. Хамскому поведению комиссара Балыбы было слишком много свидетелей, они заступятся за меня.
Не то чтобы Дмитрий Николаевич сам так уж верил в свою неуязвимость, но сказано было вполне убедительно, так что юная Верховская облегченно вздохнула, села на предложенный стул, но тут же вскочила и схватила Руднева за руку, которую тот, забывшись, перестал скрывать.
— Это вы тогда?!. Сильно ушиблись?!
— Ерунда! Сущие пустяки!
Руднев неделикатно отдернул и снова спрятал руку. Тут на помощь ему пришел Белецкий, сообразивший принести из прихожей перчатку и незаметно сунуть ее Дмитрию Николаевичу.
— Сударыня, позвольте вам представить моего друга. Это господин Белецкий… А это госпожа Верховская, дочь профессора Адриана Ростиславовича Верховского.
Белецкий галантно склонился перед девушкой, загородив от нее Руднева и тем самым давая ему возможность сменить-таки полотенце на перчатку.
— Называйте меня Ириной Адриановной, — попросила барышня, слегка смущенная проявленной мужчинами учтивостью, по нынешним временам чрезмерной, но очень уж приятной.