Страница 46 из 161
Руднев снова усадил профессорскую дочь и предложил ей чаю.
— У нас есть сахар, хлеб и сливочное масло, — добавил он.
Ирина Адриановна сглотнула, выдав голод, но попыталась отказаться.
— Нет, что вы! Я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, господин Руднев!
— Дмитрий Николаевич…
— Не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, Дмитрий Николаевич!..
— Вы вовсе не злоупотребляете, это я намереваюсь злоупотребить вашим временем, — перебил Руднев и кивнул Белецкому, чтобы тот распорядился насчет чая и еды. — Я хотел бы задать вам, Ирина Адриановна, несколько вопросов, касающихся вашего отца. Видите ли, я участвую в расследовании дела, по которому ваш отец попал под подозрение…
— Папенька ни в чем не виноват! — с тем же жаром, что и давеча, вскинулась барышня. — Он исключительно порядочный человек! Бессребреник! Раньше к нам все время на обед его студенты приходили! Те, что были бедны! Некоторым он даже помогал платить за учебу! Многие и сейчас приходят… Уже не из-за обедов, конечно… Нам бы самим с голода не помереть…
Ирина Адриановна вспыхнула, устыдившись сорвавшегося с языка откровенного признания.
— Вы не подумайте! Я не жалуюсь! — воскликнула она. — Просто трудно с папенькиной диетой…
Голос у девушки задрожал. Несколько секунд она боролось с подступившими слезами и, все-таки не совладав с душившим ее горем, расплакалась.
Руднев подошел к юной барышне и, вопреки канувшим в Лету светским правилам, обнял ее, как обнимал утром безутешную Клавдию.
— Ирина Адриановна, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему отцу и вам, — пообещал он.
— Правда? — профессорская дочка с надеждой посмотрела на Дмитрия Николаевича.
— Даю вам слово! Но вы должны помочь мне!
Тут в гостиную хозяйской поступью вошла Настасья Варфоломеевна, расторопно накрыла к чаю и поставила перед заплаканной и смущенной гостьей тарелку с пышными ломтями белого хлеба, щедро намазанными сладко пахнущим сливочным маслом и добротно присыпанными сахаром.
— Откушайте, барышня, — сердобольно зачастила добрая женщина. — Эвона ведь какая вы бледненькая и худенькая! В чем только душа держится!..
Кухарка могла бы еще долго причитать, да только строгий взгляд Дмитрия Николаевича сурово пресек ее жалостливые излияния, и Настасья Варфоломеевна поспешно скрылась в кухне.
Желая помочь профессорской дочке преодолеть неловкость перед щедрым угощением, Руднев первым взял хлеб и принялся уплетать с завидным аппетитом. Прикидываться Дмитрию Николаевичу нужды не было — после голодных дней карцера посахаренный хлеб с маслом казался ему амброзией.
Ирина Адриановна робко последовала примеру хозяина дома, а после нескольких проглоченных нежевамши кусков голод взял верх и превратил благовоспитанную барышню в обычного голодного ребенка, с жадностью накинувшегося на еду и неспособного отвлечься от трапезы, покуда в тарелке не осталось ничего, кроме крошек.
Пока девушка ела, Руднев вопросов ей не задавал, но когда с хлебом было покончено и Белецкий налил гостье вторую чашку чая, Дмитрий Николаевич спросил:
— Ирина Адриановна, вы знаете, в чем подозревается ваш отец?
Верховская отрицательно покачала головой.
— Нет! Мне ничего не сказали! Но я думаю, это как-то связано с государственным хранилищем, куда его приглашали для консультации. В тот проклятый день, когда его арестовали, он ушел туда утром, а уже после полудня к нам в квартиру явились чекисты. Перерыли все. Меня на допрос забрали. Спрашивали, поддерживает ли папенька связи с эмигрантами и монархистами. Глупости какие! Папенька отродясь политикой не занимался! Он медиевист. Для него Святые короли реальнее, чем Николай II, Керенский, Троцкий и Ленин, вместе взятые. Маменька, царствие ей небесное, всегда говорила, что папенька не от мира сего… Оно и правда так! Папенька из-за своей одержимости наукой даже с людьми сложно сходился…
— Вы, однако, говорили, что профессор имел привычку принимать в доме своих студентов, — напомнил Руднев.
— Это да, — подтвердила Верховская, — папенька был добр к студентам. Говорил, что хорошо помнит свою голодную университетскую юность. Особенно он тех привечал, в ком, по его мнению, была искра божья.
— Как-то вы, Ирина Адриановна, про искру иронично сказали, — заметил Дмитрий Николаевич. — Или мне показалось?
Девушка смущенно потупилась.
— Вам не показалось. Папенька сам немного чудак и слабость к таким же чудакам питает. Среди его любимчиков каких только эксцентриков нет. Одни в перерождение душ верят. Другие призраков вызывают. Третьи клады волшебные ищут.
— Волшебные клады? — заинтересовался Руднев.
— Да! Представляете?! Эти кладоискатели считают, что всякие там легендарные реликвии, вроде Экскалибура
[61]
[Экскалибур — легендарный меч короля Артура, которому приписываются мистические и волшебные свойства.]
или Гьяллархорна
[62]
[Гьяллархорн — в германо-скандинавской мифологии золотой рог стража богов Хеймдалля, звук этого горна возвестит о начале Рагнарека.]
, на самом деле существуют и тем, кто их найдет, будет явлено тайное знание или дарована сверхъестественная сила. Чтобы найти эти магические предметы, якобы нужно разгадать тайные знаки, зашифрованные во всяких старинных рукописях. Вы не поверите, господа, но эти вполне себе серьезные и образованные люди облазили в Москве все подвалы и подземелья!
— Откуда же в Первопрестольной взяться Экскалибуру и прочим подобным средневековым европейским реликвиям? — засомневался склонный к рационализму Белецкий. — Здесь разве что библиотеку Ивана Грозного поискать стоит.
— Я папеньку тоже об этом спрашивала, — поддержала Ирина Адриановна. — Он сказал, что, дескать, орден Хранителей, так он этих кладоискателей называет, существует в разных странах с незапамятных времен. В России он появился при царе Михаиле Федоровиче, а потом при Павле I оказался в опале, потому как Хранители не ладили с госпитальерами
[63]
[Российский император Павел I покровительствовал Мальтийским рыцарям, называемым иначе госпитальерами, а с 1798 г. вплоть до своей гибели являлся великим магистром Мальтийского ордена.]