Страница 25 из 161
Рацион тоже был штрафной. Дважды в день ему приносили лишь кружку воды, имевшей привкус ржавчины, и маленький кусочек хлеба, безвкусного и клеклого, будто слепленного из глины с примесью рубленой соломы. В третий раз вода заменялась жидкой баландой, сваренной, судя по вкусу и консистенции, из картофельных очистков.
И все-таки, несмотря на весь ужас своего теперешнего положения, Дмитрий Николаевич страшился того дня, когда его вернут в общую камеру. Он не сомневался, что по наущению таинственного человека во френче Иванам нашепчут про его, Руднева, былые подвиги, и, значит, судьба ему уготована незавидная. Ему, измученному карцером и голодом, и дня не продержаться против уголовной стаи. Впрочем, даже если бы он и сумел за себя постоять, гайменики, словно шакалы, дождались бы, пока он уснет — а этого все равно не избежать — и разделались с ним спящим.
Единственная надежда на то, что кто-нибудь из друзей сможет выхлопотать ему освобождение. Но надежда эта была призрачной, словно мираж в Аравийской пустыне. Вероятность, что бывшего графа, обвиненного в черт знает каком, но точно в контрреволюционном преступлении, оправдают и выпустят, стремилась к нулю, тогда как вероятность серьезных неприятностей для тех, кто станет за него хлопотать, была вполне себе значимой. Поэтому, хотя в глубине души Дмитрий Николаевич и надеялся, он молил Бога, чтобы дорогие ему люди смирились и не пошли на напрасный и бессмысленный риск, пытаясь вытащить его из застенков.
По расчетам Руднева, миновало не менее четырех суток прежде, чем дверь его каземата распахнулась и из-за нее раздался приказ:
— Руднев, на выход!
Дмитрий Николаевич, почувствовав внезапную пустоту и отрешенность в душе, плотно запахнул на себе редингот и вышел в тюремный коридор.
Свет забранной в решетку лампы, единственной в этом каменном рукаве, показался ему после темноты карцера настолько нестерпимо ярким, что он невольно прикрыл глаза рукой и застонал.
— На выход! — повторил тюремщик и пнул нерасторопного узника в спину.
Дмитрий Николаевич подчинился, постепенно привыкая к свету и пространству.
Куда его ведут, он не знал, и, как ни странно, было это ему абсолютно безразлично. Руднева сковал тот душевный паралич, который случался с ним всякий раз в минуту полной безысходности.
Дмитрия Николаевича провели через залитый пьяным весенним солнцем тюремный двор в административный корпус. Дежурный, не глядя на Руднева, прошуршал какими-то бумажками, велел ему назвать себя, отметил что-то в толстенном разлинованном вручную журнале и безразлично буркнул:
— Можно…
Опомнился Руднев, лишь когда оказался на улице и ворота Бутырского замка с холодящим кровь лязганьем захлопнулись за его спиной. Ничего не слыша и не видя вокруг, не чувствуя под собой ног, он машинально пошел вдоль улицы.
«Что же это? Я свободен?» — как-то неестественно медленно дошло наконец до него. И едва это понимание укрепилось в сознании Дмитрия Николаевича, тело его ослабело настолько, что он был вынужден остановиться и привалиться к ближайшей стене. Он более не мог сделать ни шагу, отчетливо понимая, что упадет от малейшего усилия.
— Эй, мил человек! — долетел до него добродушный, окающий на вологодский лад голос. — Ты чегой-то? Ослаб, что ль, совсем?
Руднев поднял голову и увидел остановившуюся подле него подводу, груженную переложенными соломой ящиками. Телегой правил крепкий деревенского вида мужик с улыбчивым лицом и благодушным взглядом.
— Ослаб… — еле слышно подтвердил Дмитрий Николаевич.
— А ты не тифозный, часом, будешь?
— Нет… Здоровый я… Просто устал…
Мужик понимающе подмигнул.
— Знамо дело, устал! В холодной-то всякий умается. Видал я вашего брата немало. Уж сколько лет тутошним путем проезжаю… Ладно, мил человек, садись, что ли, подвезу. Тебе куды надо-то?
Бывшего хозяина Пречистенского особняка, нетвердой походкой вошедшего в двери флигеля, можно было узнать лишь с трудом. Ссутулившийся, похудевший, одетый в грязную несуразную одежду с чужого плеча, с осунувшимся посеревшим лицом, заросшим многодневной щетиной, и с каким-то невыразимо мученическим взглядом Дмитрий Николаевич потерянно оглядывался по сторонам, будто бы не узнавал своей прихожей.
Застывшая на пороге кухни Настасья Варфоломеевна, прикрывая рукой рот и раскачиваясь из стороны в сторону, тихо, но надрывно заголосила, выскочившая вслед за ней Клавдия заплакала навзрыд, а открывший Рудневу дверь Никифор повалился на колени, обхватил ноги Дмитрия Николаевича и, давясь слезами, запричитал:
— Ваше сиятельство!.. Барин!.. Батюшка!.. Родимый вы наш!..
— Будет-будет! Не хоро́ните же, право… — Дмитрий Николаевич слабо улыбнулся и тряхнул слугу за плечо. — Никифор, ну ты что?.. Поднимись!
Камердинер встал на трясущиеся от волнения ноги и, размазывая по щекам непослушные слезы, строго цыкнул на женщин:
— Кончай выть, бабье! Обед барину готовьте!
Все еще всхлипывая и причитая, Настасья Варфоломеевна с Клавдией скрылись на кухне.
— Никифор, ты мне воды согрей, — попросил Руднев, скидывая на пол замызганный редингот. — Одежду и белье — в печь… И керосин принеси вшей вытравить…
Оставить барина одного в ванной Никифор побоялся, опасаясь, что тот уснет и, не приведи господь, потонет. Покуда он нещадно тер Дмитрия Николаевича распаренной мочалкой, охая и ахая на предмет синяков, щедро покрывавших барское тело и отливавших всеми цветами от багрового до зеленого, он успел поведать, что обитатели флигеля почти отчаялись увидеть Руднева живым.
С того дня, как Дмитрия Николаевича, попавшего под подозрение в убийстве, забрали чекисты, его местонахождение оставалось неизвестным. Напрасно Белецкий и Савушкин обивали пороги, пытаясь выяснить его судьбу. Даже на запрос Трепалова, отправленный на имя самого товарища Дзержинского, ответа не последовало. Бывший граф Руднев-Салтыков-Головкин исчез абсолютно бесследно, что в их мутное неспокойное время революционного бедлама и беззакония могло означать, что он, скорее всего, пополнил собой список жертв беспощадного пролетарского террора.