Вдыхая тень зверя

Руднев, который, по большому счету, и сам толком не понимал, что с ним произошло, объяснил лишь, что бóльшую части времени провел в карцере Бутырского замка. Вспоминать свои злоключения желания у него сейчас не было никакого, ему просто хотелось наслаждаться безопасностью, заботой, горячей водой и ароматом персидского мыла, вынутого Никифором из бог весть каких закромов, чтобы отмыть шевелюру барина от керосиновой вони.

Избавленный, наконец, от всякого следа тюремной грязи, выбритый до лосковой гладкости и одетый во все чистое, Дмитрий Николаевич пребывал в блаженстве, граничащем с эйфорией. Никифор попытался уговорить его лечь в постель, но Руднев заявил, что хочет дождаться Белецкого, который, как выяснилось, ушел с самого раннего утра в надежде попасть на прием к наркому просвещения Луначарскому, чтобы просить помощи в поиске и освобождении работника революционного культпросвета, в прошлом имевшего международную известность и, несомненно, являющегося культурным достоянием молодой советской республики.

Попросив камердинера принести ему горячего чая и плед — он никак не мог согреться, — Дмитрий Николаевич, кутаясь в халат, вышел в гостиную. В этот самый момент в прихожей щелкнул замок, и на пороге появился Белецкий, скорбно поникший и будто постаревший с их последней встречи.

Увидев Руднева, Белецкий на мгновенье застыл, а после кинулся к Дмитрию Николаевичу и, не произнося ни слова, стиснул его в объятьях так, что тот буквально не мог вздохнуть.

— Задушишь! — прохрипел Дмитрий Николаевич.

Стальные тиски слегка ослабли, но не разжались, а плечи Белецкого пару раз судорожно дрогнули.

— Белецкий, только ты еще плакать не смей! И без тебя тут ламентаций хватило! — взмолился Дмитрий Николаевич, смущенный и до глубины души тронутый столь бурным проявлением радости со стороны друга, обычно хладнокровного и к демонстрации чувств не склонного.

Белецкий еще несколько секунд удерживал Руднева в объятьях и, наконец разжав их, отстранился.

— Jesus!

[38]

[Господи! (нем.).]

Да вы как из преисподней вернулись! — ахнул он, осмотрев Дмитрия Николаевича с ног до головы.

— Из карцера, — поправил Руднев. — Хотя разница, на мой взгляд, невелика.

Тут в гостиной появился Никифор с чаем и пледом, и они на пару с Белецким принялись устраивать Дмитрия Николаевича на диване, кутая и обкладывая подушками. В обычное время Руднев терпеть не мог суеты вокруг своей персоны, но сейчас избыточная и трепетная забота воспринималась им охотно и с благодарностью.

Из кухни выкатилась радостная и деловитая Настасья Варфоломеевна, таща целый поднос невероятно вкусно пахнущей еды.

— Вот, барин, откушайте! — зачастила женщина. — Хлебушек свежий. Картошечка на маслице сливочном. Кулеш с мясцом куриным белым. Молочко томленое.

Было просто непостижимо, когда Настасья Варфоломеевна все это успела состряпать и где взяла свежий хлеб, молоко, масло и курицу.

Белецкий, однако, кухаркин энтузиазм остудил, заявив, что изголодавшемуся Дмитрию Николаевичу сразу усердствовать с едой никак нельзя, и велел оставить для него лишь порцию супа, которую еще и перетер в неприглядную кашицу. Впрочем, Руднев не привередничал, находя, что и перетертый кулеш несравненно вкуснее и сытнее тюремной баланды.

— Как вам удалось выйти из тюрьмы? — спросил Белецкий, когда Дмитрий Николаевич опустошил тарелку.

— Я тебя хотел об этом спросить, — удивился Руднев. — Разве меня не твоими молитвами выпустили?

— Молитвами, может, и моими, — не стал возражать Белецкий, — но всякая иная инстанция, кроме небесной канцелярии, оставалась глуха к моим обращениям.

— Так может, Савушкин добился?

Брови Белецкого строго сошлись у переносицы, как это всегда бывало, когда его воспитанник Митенька Руднев умудрялся вытворить что-нибудь, выходящее из рук вон.

— Савушкин добился, чтобы с вас сняли подозрение в убийстве! — жестко отчеканил Фридрих Карлович Белецкий. — Он на собственные деньги купил у мясников кровь, перепачкал половину костюмно-гримерного депо и доказал, что пятна крови на вашей одежде появились путем переноса. А еще запросил экспертизу у какого-то там бывшего профессора из университета о происхождении этой крови, и тот дал официальное заключение, что она не человеческая, а коровья с примесью чего-то, что не давало ей свертываться. В общем, если бы не Савелий Галактионович, ваши опрометчивость и беспечность имели бы для вас катастрофические последствия! Как вы могли быть столь неосмотрительны, Дмитрий Николаевич? Зачем вы устроили эту глупую слежку? Почему не дали мне знак? В квартиру ту на кой черт сунулись? Можете вы все это объяснить?!

Руднев ничего объяснить не мог. И не потому, что не находил оправданий или убедительных обоснований для своих деяний, поставленных ему Белецким в укор, а потому, что упреков друга он даже и не слышал. Дмитрий Николаевич крепко спал, обессиленный пережитым кошмаром и убаюканный покоем Пречистенского дома.