Страница 115 из 161
Глава 26
Дмитрий Николаевич сидел на железнодорожном косогоре, привалясь спиной к облицованной неотесанными плитами опоре моста, и с болезненной сосредоточенностью наблюдал за стайкой каких-то серо-пятнистых птах, хлопотливо и бестолково суетившихся в подернутых сочно-зеленой дымкой молодой листвы ветвях густого ивняка. Птицы, наверное, галдели, щебетали, свистели, чирикали, но он этого не слышал. В ушах его гудело, словно десяток колоколов били в набат… Хотя нет, это был не набат, а погребальный перебор…
«Белецкого больше нет… Нет… Нет…» — вторила колоколам простая и безысходная мысль, казавшаяся запредельной для понимания Дмитрия Николаевича. Все его естество противилось ей, не желая не то что принимать, но даже допускать возможность ее принятия.
«Нет… Нет… Нет…» — гудели колокола, а он пытался с ним спорить: «Нет! Нет! Нет! Быть не может!» Не может такого быть, что не стало Белецкого! Не может, потому что ангелы-хранители не уходят раньше своих подопечных… Даже если эти ангелы из плоти и крови!
Чем-то напуганная стайка птиц разом поднялась и взмыла в небо, словно Господь Бог поманил пернатых к себе в высокую хрустальную высь… Туда, куда так рано ушли отец, мать, сестра, оставив Митеньку Руднева одного-одинешенька на этой скорбной Земле. Но осиротевшего мальчишку не оставил Бог, приставив к Митеньке ангела-хранителя в лице замечательного человека, наделенного множеством талантов, главными из которых были верность и преданность. Этот человек исключительного ума, безупречной честности и благородного мужества встал у Дмитрия Николаевича за плечом, расправив ангельские крылья, размаха которых хватало, чтобы укрыть от любых невзгод, а силы — чтобы поднять, когда ему, Рудневу, не хватало своих сил подняться. Во всякий момент жизни Дмитрий Николаевич неизменно ощущал защиту и поддержку этих крыльев, и оттого ему было не страшно жить, и не страшно умирать, а теперь… Теперь Руднев чувствовал, что земля ушла из-под ног и он кубарем летит в пропасть, не находя за что ухватиться, чтобы остановить это безудержное падение.
Сверху посыпались камешки и комья земли. Руднев обернулся. От железнодорожного полотна, неловко припадая на калечную ногу, спускался Савушкин.
В голове Дмитрия Николаевича забилась, заметалась, словно пойманная в силок птица, отчаянная безумная мысль: «А может, все хорошо? Вот сейчас Савушкин скажет, что Белецкий жив и здоров! Ну, пусть не здоров! Пусть ранен! Пусть даже серьезно ранен! Белецкий сильный! Он выкарабкается!..»
Савелий Галактионович подошел и посмотрел так, что Руднев все понял.
— Нашли? — спросил он, с трудом узнавая свой голос за гулом навязчивых колоколов.
Савушкин только кивнул.
Дмитрий Николаевич вскочил.
— Я должен увидеть!
— Нет! — Савелий Галактионович преградил Рудневу дорогу и пихнул в плечо, принуждая сесть. — Нет!.. Он бы не позволил!.. Он бы не хотел, чтобы вы видели его таким…
В душе Дмитрия Николаевича поднялась жгучая удушливая волна гнева. Он был готов ударить Савушкина, но волна тут же отхлынула, оставив после себя пустоту и бессилие.
Савелий Галактионович вынул что-то из кармана и протянул Рудневу. Это был золотой брегет с погнутой крышкой.
Руднев принял часы так бережно, будто это было живое существо. Повозившись с замочком, он смог открыть и прочел: «Храни вас Бог! Мария».
На этот раз Бог не уберег… Дмитрий Николаевич наконец понял это… Он держал в руке разбитые часы, стрелки которых замерли под расколотым стеклом в тот самый миг, когда перестало биться сильное и благородное сердце его друга.
— Спасибо, Савелий Галактионович, — поблагодарил он Савушкина, сам точно не зная, за что: за переданные часы, за то, что удержал, или за то, что разделял немую скорбь по Белецкому.
Савушкин опять молча кивнул, а потом как-то странно взглянул исподлобья.
— Что еще? — спросил Руднев.
— Мы нашли только одно тело, — ответил Савелий Галактионович. — Не понимаю, как это могло произойти, но невидимка исчез.
Из-за происшествия движение по мосту оказалось перекрытым до глубокого вечера. Хотя мощности взрыва не хватило, чтобы повредить паровоз, вагон пострадал сильно, а кроме того, оказались погнутыми несколько пролетных конструкций, так что им требовался инженерный осмотр на предмет надежности.
Человеческих жертв, кроме погибшего Белецкого, к счастью, удалось избежать. Пострадавших тоже было немного. В ближайшем к месту взрыва купе пассажиры получили различные травмы, но все нелетальные, еще несколько человек ушиблись из-за резкого торможения. В числе пострадавших также значился Руднев, у которого прибывший на место катастрофы доктор диагностировал контузию и рекомендовал отправить его вместе с остальными ранеными в больницу, но Дмитрий Николаевич наотрез отказался.
Наконец поезд отогнали обратно на вокзал в Тверь, где отцепили поврежденный вагон. В начале десятого остальной состав был готов продолжить свой путь в Петроград, и тут Дмитрий Николаевич заявил, что возвращается в Москву. Савушкин встретил это решение с молчаливым пониманием и объявил, что в таком случае дальше тоже не поедет, так как лично отвечает за Руднева и одного его не отпустит.
Отступничество сыщиков потрясло Платона Мартынова до глубины души.
— Как же так, Дмитрий Николаевич?! Вы должны ехать! Просто обязаны! — кипятился канцелярист.
— Я должен похоронить Белецкого, — глухо ответил Руднев, давая понять, что разговор окончен.
Но молодой чекист продолжал упорствовать.
— Ваш друг погиб за дело революции! — патетично провозгласил он. — Мы подхватим выпавшее из рук павшего товарища знамя…
— Заткнитесь, Мартынов! — проскрежетал Дмитрий Николаевич, у которого и без этого глупого кукареканья до тошноты болела голова, а на душе было черным-черно. — Революция — это ваше дело, а не мое и не Белецкого. Хватайте знамя, поднимайтесь в кавалерийскую атаку, бросайтесь на амбразуру, что хотите делайте, но без меня.
— Но ведь есть приказ товарища Горбылева! — попытался разыграть новую карту молодой человек.
— Горбылев может приказывать вам. Мне и Савелию Галактионовичу ваш начальник не указ.
Поезд на Петроград дал предупредительный свисток, и проводники начали поторапливать замешкавшихся пассажиров.
— Но ведь убийца уцелел! — с отчаянием воскликнул Платон, вскакивая на подножку. — Это значит, что он доберется до Петрограда и там убьет дипломата! И тогда все! Опять война!