Страница 116 из 161
— Ничто не мешает вам остановить убийцу без меня, — отрезал Руднев. — Вы знаете, где и когда произойдет покушение. У вас в Петрограде боевые отряды. Справитесь!
— Дмитрий Николаевич, но невидимка отчего-то именно вас пытался убить! — бестолковый малый неожиданно продемонстрировал недюжинный аналитический талант. — Значит, он именно вас опасается, потому что знает: только вам под силу его остановить! Вы не можете вот так просто оставить дело!
— Вы, Платон Иванович, сказок про волшебных витязей перечитали, — устало ответил Руднев. — В реальности, даже в революционной, такие незаменимые герои не встречаются. По крайней мере, я точно не из их числа. Так что желаю вам удачи, а с меня хватит. И так уже цену уплатил непомерную.
— Но, Дмитрий Николаевич!..
Поезд тронулся. Руднев отвернулся и пошел прочь.
Дмитрий Николаевич стоял посреди темной комнаты, где пахло пылью и книгами. Чтобы зрение быстрее привыкло к темноте, он сильно зажмурился и выждал несколько секунд. Снова открыв глаза, он смог различить очертания мебели и массивные складки оконных портьер, за которыми таилась беспроглядная ночь. Единственным источником света в этой почти осязаемой тьме была узкая полоска теплого уютного света, пробивавшаяся через приоткрытую дверь у дальней стены.
Натыкаясь на едва различимые кресла, диван и столик, Дмитрий Николаевич прошел через комнату и заглянул в дверную щель. Там оказалась парадная гостиная его пречистенского особняка.
Посреди залы стояла высокая, под самый потолок, пахнувшая талой хвоей и острым морозцем густая новогодняя ель. На полу под ней помещался деревянный ящик, доверху заполненный ватой и папиросной бумагой, среди которых что-то празднично блестело, искрилось и переливалось хрустальными бликами. Подле ящика стояла на коленях его сестра, бережно разворачивала игрушки и передавала матери, а та подвязывала их к пушистым ветвям. Там, где мама не могла дотянуться, ей помогали отец и Белецкий.
— Мамочка, смотри, это моя любимая! — Софи с восторгом разглядывала фарфоровую балерину в пачке из шелковой ленты и в короне из золотой фольги. — Папочка, повесь ее, пожалуйста, повыше! Да, туда! На самый верх!.. Ой, а это гусар! Митенька его очень любит! Нужно их с балериной рядом повесить! Белецкий, помоги!.. Ах, какая прелесть — наша елка! Правда?
«Правда», — прошептал Дмитрий Николаевич, любуясь таким родным и пронзительным счастьем, от которого замирало сердце, а на глаза наворачивались слезы.
Ему нестерпимо захотелось толкнуть дверь и оказаться около волшебной елки, выбирать игрушки и развешивать их вместе со всеми. Стало даже обидно, что он здесь в темноте, а они там и совсем не вспоминают о нем. И тут мать, будто услышав его мысли и почувствовав его тоску, спросила:
— А где же Митенька? Отчего никак не идет?
— Я сейчас приведу его, — отозвался Белецкий и направился к двери, за которой стоял Руднев. — Дмитрий Николаевич! — позвал он. — Дмитрий Николаевич!
Восторженное ликование наполнило душу Руднева, он распахнул дверь и шагнул навстречу свету…
— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Очнитесь!
Свет исчез. Исчезла елка и темная комната за спиной. Он лежал на жесткой полке. Стучали колеса. Откуда-то тянуло сквозняком и табачным перегаром. Савушкин с испуганным лицом склонился над ним и тряс за плечи.
— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Вы меня слышите?..
— Вы так орете, Савушкин, что вас слышит весь вагон… Какого черта вы меня разбудили?
Руднев с трудом подтянул себя в сидячее положение.
— Вы не дышали! Я решил… Решил, что вы умерли…
Савушкин сдернул с вешалки свой бушлат и, скомкав, сунул Рудневу под спину, пытаясь устроить Дмитрия Николаевича поудобнее.
— Тоже мне сыщик! Живого от мертвого не отличаете, — Дмитрий Николаевич попытался усмехнуться, но оказался способен только скривить губы. — Да не суетитесь вы, Савелий Галактионович! У меня от вас голова кружится!
— Она у вас от контузии кружится! Вам в больницу надо!
Руднев отмахнулся.
— Вы, Савелий Галактионович, лучше чаю раздобудьте, уж раз поспать не дали…
— А вы не помрете без меня?
— С тем же успехом, что и при вас, так что идите смело…
Савушкин исчез за дверью. В том, что он добудет чая, а то еще и какой-нибудь снеди, сомнений не возникало. Для того, кто умудрился обеспечить отдельное купе на двоих в забитом до предела поезде, вопрос провианта представлял собой сущий пустяк.
Руднев попытался вдохнуть полной грудью и почувствовал, как сдавило виски и холодно закололо в груди. И впрямь не помереть бы раньше времени… На губах появился соленый вкус, а на лацкан пиджака капнула густая капля крови. Черт, теперь вот еще и кровь носом пошла! Увидит Савушкин и, чего доброго, в самом деле определит в больницу!
Савелий Галактионович вернулся минут через пять, имея при себе два стакана в латунных подстаканниках, чайник с кипятком, завернутую в лоскуток щепотку душистой заварки и кулек из смятой газеты, в котором на поверку оказались дольки сушеных яблок.
— Дмитрий Николаевич! — ахнул он, обнаружив Руднева сидящим с запрокинутой головой и зажимавшим нос насквозь пропитавшимся кровью платком. — Вот я же говорю!.. Контузия у вас! Скверно это! Я такого на фронте повидал предостаточно! Сперва ничего, человек на ногах, а потом!.. Приедем в Москву, вас сразу в больницу! Без разговоров!
— Сперва давайте доедем, — оборвал Руднев поток увещеваний. — Сейчас ограничимся тем, что вы найдете для меня другой платок или ветошь какую-нибудь…
Савушкин развязал тесемку своего офицерского вещмешка.
— Таисия Васильевна мне в дорогу две дюжины платков выдала, — объяснил он. — Говорит, в Петрограде сыро и ветрено, не ровен час простудишься.
Савелий Галактионович запустил руку в вещмешок по самый локоть и, вынимая пачку платков, выронил на колени Рудневу толстую записную книжку.
— На фронте пристрастился дневник вести, — несколько сконфуженно признался он. — Думал, если не вернусь, хоть записки мои останутся. Может, их даже опубликуют…
Дмитрий Николаевич, шмыгая носом и меняя платок, промычал в ответ что-то деликатно одобрительное и хотел было возвратить записную книжку будущему мемуаристу, но вдруг рука его замерла над раскрывшимися страницами.
— Савелий Галактионович, — спросил он, и взгляд его сделался туманным и рассеянным, — вы имеете привычку писать химическим карандашом?