Страница 91 из 93
ГЛАВА 35 КТО В ИТОГЕ ПОНЕСЁТ ВЕНЕЦ?
ГЛАВА 35 КТО В ИТОГЕ ПОНЕСЁТ ВЕНЕЦ?
Север лишь физически присутствует в доме своих родителей. Мыслями он далеко не здесь, где-то в своей вселенной, куда путь закрыт каждому, а открыт только одному. После застолья он выходит на задний двор, разжигает огонь в бочке, в которой отец сжигает излишки корреспонденции, сухих веток, травы. В общем, все ненужные, пережитые своё время вещи.
Из внутреннего кармана пальто он вынимает старые письма, которые хранил так долго итак отчаянно, словно эта стопка макулатуры заменяла ему живого человека. И если с заменой человека у писем не срослось, то делать из раза в раз больно получалось куда более изысканно, доводя пляску мыслей до адской карусели.
Север раскрывает первое письмо, на котором виднеется след от кофейной гущи. Скользит по строчкам, усмехается горько, а после скрипя сердцем бросает в огонь. Языки пламени слизывают каждую букву, каждый спазм, каждое «Я люблю тебя», превращая всё это в горстку пепла.
Любовь, ненависть, сострадание, зависимость. Столько лет потрачено, и кто виноват? Тот, кто стоит у этой самой бочки, жар пламени которой обжигает лицо и кончики пальцев. Некого винить, некого любить, некого ненавидеть. Всё, за что он цеплялся последние годы догорает за считанные минуты, безвозвратно и посмертно.
Он вбирает полной грудью январский воздух, прикрывая глаза, отдаваясь моменту и чувствуя, как вместе с сожжёнными письмами уходит скорбь и печаль. И на их место приходит какая-то всё обволакивающая пустота.
Жизнь продолжается, и неважно, что теперь она навсегда по другую сторону. Возможно, Север будет чувствовать тоску в сумерках парадной или, когда взгляд случайно скользнёт по счастливым парам. Будет цепенеть и проваливаться в прошлое, стоит увидеть на кассе горький шоколад с мятой. Продолжит вздрагивать, слыша знакомое имя. Но это неважно. Если ему нужно время, чтобы пережить горе, он даст его себе. Проживёт эту эмоцию до конца, не запирая её больше в чулане своей души.
Утром по пути в «Графит» Север попадает в пробку. Он приоткрывает окно в тщетной попытке просчитать время, на которое он застрял. До слуха донёсся пронзительный вопль кареты скорой помощи, отчего автомобилисты нервно начинают прижиматься к обочине, создавая ещё больший коллапс.
Север выруливает вслед за остальными, ждёт, когда скорая проедет, чтобы выровнять машину. Палец руки нервно затарабанил по обивке кожаного руля.
Ещё немного до съезда, на котором можно было значительно сократить дорогу и объехать пробку, но эти пара метров казались резиновыми. Словно какая-то сила свыше была против того, чтобы Север сегодня вовремя прибыл на работу.
На телефон поступает звонок от Сергея, но Север, решив не отвлекаться от дороги, пропускает вызов друга, наконец выруливая на долгожданный съезд. И хотя внутри нарастает непонятная тревога, он всё равно отметает в сторону желание перезвонить, считая, что Серому просто жизненно необходимо позвать Севера в курилку.
Он почти вихрем влетает в холл «Графита», бежит к лифту и даже не замечает тяжёлого взгляда бессменного охранника, Валентина Витальевича, который ещё и успевает фыркнуть, когда створки лифта закрываются с привычным лязгом.
Кабина лифта ползёт непозволительно медленно, почти лениво, заставляя Севера, привыкшего всегда приходить вовремя, волноваться из-за такого пустяка. И если раньше любые перебои в работе лифта он встречал с немым раздражением, то мигнувший свет сейчас вызывает в нём глухую, почти животную ярость. Казалось, словно всё пытается его задержать, не дать сегодня попасть вовремя в офис, чтобы потом отчитываться за опоздание перед директором.
Створки лифта не успевают открыться до конца, как Север уже пропихивается в узкий проём. Торопливые шаги доносятся эхом прямо по вискам. Скрип дверных петель застревает где-то на периферии осознания. Что-то не так.
Север ожидает увидеть, что подчинённые, уличив случай, заняты своими делами: что Чиж будет играть в шутер прямо на рабочем компьютере, что Мышка будет красить ногти, что Соня развалится и закинет ноги на стол, что Седой… как и всегда будет молчаливо наблюдать и не встревать. А Вересов, в отличие от остальных, включён в работу с головой.
Но увиденное отличается от нарисовавшейся картины в голове, разрывает реальность пластами, а коллеги, шутившие вместе с ним вчера, теперь смотрят на него волком, оставив все свои дела. Север переводит взгляд с одного на другого, ловит на себе и осуждение, и сострадание, и полное равнодушие.
Наверное, за последние дни Север исчерпал свой лимит удивления и эмоций, поскольку Артемий, сидящий за его рабочим местом, вызывает не шок и вопросы, а лёгкое недоумение. И мысли о том, что это какая-то затянувшаяся шутка. Вот только никто не смеётся.
Гнетущую тишину кабинета пронзает сухой кашель Чижа, который с показной брезгливостью отворачивается от застывшего в дверях руководителя. И пока все остальные решают торопливо спрятать глаза, упереться в мониторы, делая занятой вид, Вересов продолжает смотреть прямо на Севера. И в этих чёрных глазах едва можно угадать былое доверие, дружбу. Вместо этого там умещается ненависть и желание надавить посильнее на незажившую рану.
— Нужно поговорить, — спокойно говорит подошедший Артемий, первым выходя в коридор.
Они выходят на пожарную лестницу. Железная дверь за ними закрывается с глухим стуком, отрезая от тёплого, привычного офиса. Север достаёт сигарету, не спрашивая не против ли мальчишка: в данный момент желание восстановить истощённую нервную систему превращает все выученные им правила приличия. Студёный ветер подхватывает сигаретный дым, обжигает щёки и нос.
— Ну? — выдавливает из себя Север на очередном выдохе облачка дыма.
— Думаю, будет честно объяснить, — Артемий пожимает плечами, то высказывая безразличие, то ли от очередного порыва ветра. — Они всё знают.
Север стряхивает пепел, старается сам додумать, понять, найти ответ в лице Вересова, который без своей привычной щенячьей улыбки выглядит старше своих лет. Но не находя ответа, он сдаётся, задавая очевидный вопрос:
— Что всё?
— Правду. Как всё было, что происходило за закрытой дверью, что случилось с моим братом, — выплёвывает Артемий.
— Бога ради, я не понимаю.
— Неужели?