Страница 54 из 93
— Я думал, он меня сожрёт, — выпаливает Вересов.
Голос у него хриплый, надломленный, но в глазах пробивается искра того самого упрямства, которое Север так хорошо знал. Артемий растерянно смотрит на небольшого пса, который, получив строгий приказ, уже успел забыть об обиде и свернулся тёплым рыжим клубком на ковре прямо у дивана.
Север молчит, позволяя тишине заполнить комнату. Он медленно разворачивается и уходит на кухню, подальше от этого странного, неуютного момента близости. Он наливает воду в чайник, слушает, как сталь щёлкает при включении, и делает короткую паузу, прежде чем ответить, придав голосу привычную, непробиваемую серьёзность:
— Помнишь, ты спрашивал, что случилось с остальными стажёрами? — и пока шум воды не стал громким, добавляет с ледяным спокойствием: — На самом деле, всех, кто не справлялся, я отдавал на съедение собаке.
Артемий, всё ещё приходя в себя, слабо фыркает, хотя его плечи заметно расслабляются.
— Очень смешно, — бросает он в пустоту гостиной, и в его голосе впервые за всё время слышится что-то похожее на живую усталость, а не на болезненный бред.
— По крайней мере, мне смешно, — отрезает он.
Пока чайник закипает, Север не стоит без дела. Он привычно вымывает собачьи миски в раковине, сбрасывая лишнее напряжение через механические, отработанные движения. Наливает свежую воду, насыпает корм. Едва слышимый шорох гранул о керамику миски срабатывает лучше любой команды. Бастер, только что спавший на ковре, срывается с места и стремглав несётся на кухню.
Он вынимает купленные лекарства из пакета. Заливает содержимое саше горячей водой, помешивая ложечкой. Север не собирается играть в сиделку. Его задача — привести парня в чувство и отослать лечиться дальше домой. Так что всё, что он делает — необходимо для дела. Он входит в гостиную, ставит кружку с растворённым лекарством на край журнального столика.
— Пей, пока горячее, — бросает он, не задерживая взгляда на стажёре.
Артемий медленно садится, опираясь на локти. Выглядит он паршиво, но, по крайней мере, в глазах уже нет той мутной поволоки, вызванной лихорадкой и бредом. Север отходит к окну, давая парню пространство, чтобы привести себя в порядок. Ему не нужно благодарностей, как и не нужно лишних разговоров. Хотя один вопрос он всё же себе позволяет:
— Почему ты так категорично не хотел ехать в больницу? — Север стоит у окна, скрестив руки на груди. Ему нужно понять, насколько Артемий невменяем, чтобы не тратить время на повторение подобных «спасательных операций».
— Если скажу, будете смеяться, — Артемий делает осторожный глоток, морщась от резкого вкуса лимона. — С детства их не люблю. До дрожи. Огромное скопление людей, которые пришли туда умирать… Знаю, звучит глупо, но от одной мысли пробирает до костей.
— Безрассудность, — Север хмурится, не поворачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что тысячи людей ежегодно гибнут от осложнений, вызванных обычным ОРВИ? Ты решил, что твой детский страх важнее элементарного выживания?
Артемий слабо пожимает плечом, допивая кислую смесь. Его голос всё ещё звучит хрипло, но в нём прорезается едва заметная ирония:
— Но я же не умер. Так что, полагаю, риск был оправдан. В любом случае, спасибо. За то, что не дали коньки отбросить. И, конечно, за то, что не отдали на съедение собаке.
Север наконец оборачивается, бросая на него сухой, оценивающий взгляд.
— Очень смешно.
— По крайней мере, мне смешно, — парирует Артемий. Он чуть заметно кривит губы, и в этой полуулыбке нет ни грамма искренности — только вызов.
Север не меняется в лице. Он делает шаг от окна, в пространство гостиной, нарушая выстроенную между ними границу безопасности.
— Раз тебе лучше, — произносит он лишённым каких-либо интонаций голосом, — тогда можешь ехать домой. Могу вызвать такси.
Артемий открывает рот, чтобы ответить, но его слова захлебываются в очередном приступе мокрого, тяжелого кашля. Он сгибается пополам, прижимая ладонь к груди. Север никак не реагирует на этот звук. Он просто замирает, наблюдая за тем, как сотрясаются плечи стажёра, и дожидается, когда приступ, наконец, стихнет.
— Не стоит, — голос ожидаемо хриплый, сиплый, — Я сам закажу. Мне и так неловко из-за всей этой ситуации.
Север делает шаг к дивану, мысленно уже выставляя его за дверь. Артемий поднимается, цепляясь за подлокотник, и его снова ведет в сторону от банальной слабости. Он медленно, почти на ощупь, доходит до прихожей, опираясь плечом о прохладную стену, и выуживает телефон. Пальцы едва слушаются, он несколько раз промахивается мимо нужных кнопок. Север, стоя в паре метров, невольно бросает взгляд на экран — и не сдерживает короткого, удивленного свиста:
— Другой конец города. Ты с ума сошел?
Артемий не отвечает. В какой-то момент он вмиг теряет остатки цвета, его лицо становится почти прозрачным, телефон выскальзывает из ослабших пальцев, глухо стукнув по паркету. Сам парень оседает на банкетку, шумно втягивая воздух.
— Смотрю, эффект исцеления был недолог, — удручённо констатирует Север. Он смотрит на эту картину без лишнего сострадания, хотя внутри, против воли, что-то неприятно ёкает, как тогда, четыре года назад с Бастером. — Есть кому о тебе позаботиться? Девушка, например? Пусть встретит у парадной. А то вдруг ты в такси просто отключишься, и водитель высадит тебя где-нибудь на полпути.
Артемий замирает, глядя в одну точку перед собой.
— Некому, — сухо роняет он, даже не пытаясь поднять глаза. — Друзей нет. А с Настей, — он замолкает, сглатывая, и снова сдерживает приступ кашля, от которого у него краснеют глазницы. — Расстались. Ей мои интересы не нравились.
Север хочет уже спросить какие такие интересы, но вместо это молчаливо переводит взгляд с парня на свои ключи, лежащие на полке, потом на Бастера, который топчется рядом, тихо поскуливая в тишине квартиры.
Артемий выглядит как человек, который потеряет сознание прямо здесь, в коридоре, и Север понимает: если он отправит его сейчас через весь город, мальчишка с вероятностью в девяносто процентов выйдет не там, где надо, или потеряет сознание в машине, а потом ему, Северу, придётся разгребать последствия. Чья это проблема? По всем правилам точно не его. Но стоять и смотреть, как кто-то доходит до ручки на его глазах, было ещё противнее.
— Чёрт, — цедит он сквозь зубы, первый раз допуская такую вольность при стажёре. — И что с тобой делать?