Страница 34 из 93
— Волнуешься? — бросает Север через плечо, даже не удостоив того взглядом. Его голос звучит суховато.
— Нет, просто никогда не был на таких мероприятиях, — честно признаётся Артемий. Он делает короткую паузу, собираясь с духом, и привычно улыбается — легко, открыто, совершенно не осознавая, насколько эта улыбка диссонирует с холодной серьёзностью всего происходящего вокруг.
Зал встречает их полумраком и приглушённым гулом. Сцена залита холодным светом софитов, на экране за кафедрой сменяются графики и таблицы «Графита» и других компаний. Он привычно сканирует зал, безошибочно вычисляя «своих» — представителей других отделов и партнёров, с которыми приходится поддерживать натянутый деловой нейтралитет.
Артемий семенит следом, стараясь не наступать на пятки. Его присутствие за спиной Север чувствует почти физически — как чужеродное тепло в стерильной среде. Они занимают места в середине третьего ряда, там, где обзор позволяет видеть и спикеров, и реакцию зала, но при этом оставаться в относительной тени.
Север опускается в кресло и вытягивает ноги, скрестив руки на груди. Он чувствует, как на него направлены любопытные взгляды — его здесь знают, его здесь опасаются, и это привычное внимание привычно же его утомляет. Рядом Артемий наконец-то успокаивается, но, прежде чем в зале гаснет свет, Север успевает заметить, как тот с любопытством осматривается, словно ребёнок, которого впервые привели в оперу.
Свет в зале гаснет окончательно, оставляя лишь светящуюся дорожку вдоль прохода. Начинается вступительная речь — монотонный гул голоса, который вязнет в ушах, предвещая самый длинный и тягостный день в жизни Севера.
Первый доклад обрывается внезапно, оставляя после себя короткую паузу, которую заполняет шуршание сотен листов и суета людей. Ведущий сухо объявляет перерыв, и пространство зала моментально меняется. Густая тишина лопается, как перетянутая струна: отовсюду доносится оживлённый говор, шорох одежды и скрежет кресел. Одни спешат к выходу, стремясь глотнуть воздуха в коридоре, другие, уткнувшись в экраны смартфонов, пытаются сбежать от реальности, а третьи уже выстраиваются в нетерпеливую очередь к столикам с кофе, надеясь хоть так подстегнуть угасающую концентрацию.
Артемий мгновенно вскакивает и ныряет в поток людей, увлекая за собой лёгкий шлейф чужого одеколона, который Север успел возненавидеть за эти два часа. Когда спина стажёра исчезает за дверями зала, воздух вокруг Севера становится чище, прозрачнее, свободнее. Он медленно расправляет плечи, чувствуя, как уходит нервное напряжение, сжимавшее затылок.
Он поднимается, поправляя пиджак — движения становятся широкими, уверенными, властными. Больше не нужно следить за чужими плечами, не нужно приструнивать «щенячьи» порывы. Сейчас он — один из тех, ради кого эта конференция и затевалась.
Север уверенно направляется к группе мужчин, стоящих в центре фойе у высокого столика. Это были представители логистического департамента крупного холдинга, с которыми «Графит» давно пытался наладить прямой контракт.
— Коллеги, — Север вклинивается в их разговор с безупречной вежливостью, в которой, впрочем, чувствуется сталь. — Надеюсь, сегодняшний доклад не окончательно усыпил вашу бдительность?
Один из них, высокий мужчина с цепким взглядом, оборачивается и, узнав Севера, заметно подбирается. Разговор тут же перетекает в жёсткое, конструктивное русло. Север чувствует себя в своей стихии: здесь нет места лишним улыбкам или случайным вопросам. Только цифры, условия, объёмы, интересы. Он парирует аргументы, мягко, но настойчиво гнёт свою линию, виртуозно лавируя между деловым этикетом и чистым прагматизмом.
Головная боль, так донимавшая его всё утро, отступает под напором адреналина. Он наконец-то на своей территории, где всё прозрачно, понятно и предсказуемо. Где он — игрок, а не воспитатель. Север ловит на себе уважительные взгляды собеседников и понимает, что, если Артемий решит задержаться подольше — это будет лучшее из того, что могло случиться за весь день.
Переговоры проходят безупречно. Север выжимает из коллег ровно то, что планировал, оставляя их в лёгком замешательстве от своей прямолинейности и железной аргументации. Когда последняя карта разыграна, а рукопожатия — сухие, короткие, деловые — завершены, он испытывает острую, почти физическую потребность в чистоте. Эти прикосновения кажутся ему чем-то чужеродным, оставляющим невидимый налёт на ладонях.
Он проходит по гулким коридорам, удаляясь от назойливого шума конференции, и толкает тяжёлую дубовую дверь мужской уборной. Внутри — прохлада, приглушённый свет и идеальная стерильность мрамора. Он подходит к раковине, с наслаждением включает кран, чувствуя, как ледяная вода смывает ощущение чужих пальцев.
Но идиллия длится ровно секунду.
В самом дальнем углу Север видит движение и замирает, не успев даже намылить руки. Артемий стоит у самого последнего умывальника, в одной руке у него телефон, поднятый на уровне глаз, а второй он зачем-то поправляет воротник пиджака, придирчиво разглядывая результат в камеру.
Щёлк. Затвор срабатывает с едва уловимым звуком.
Артемий, довольный, слегка наклоняет голову, проверяя удачность кадра, и тут его взгляд в зеркале встречается с ледяным, пронзительным взглядом Севера.
Парень замирает. Телефон в его руке слегка дрожит, а на лице, ещё секунду назад озарённом той самой «неуместной» улыбкой, застывает выражение чистого, незамутнённого ужаса. Он выглядит как школьник, которого поймали с поличным за поеданием мела прямо у доски.
Север медленно, с пугающей плавностью выключает воду. В тишине уборной этот звук кажется раскатом грома. Он не говорит ни слова. Он просто стоит, глядя на Артемия через отражение, и чувствует, как раздражение, которое он так успешно сбросил во время переговоров, возвращается — с утроенной силой, обжигающей, как кипяток.
Артемий медленно опускает телефон, пряча его в карман брюк, и делает неуверенный шаг вперёд, явно пытаясь придумать оправдание, которое не прозвучит как бред. А потом решает, что нет ничего лучше откровенно правды.
— Я просто хотел отправить девушке, — запинаясь, начинает он, — она просила показать, как сидит костюм…
Север даже не разворачивается. Он берёт бумажное полотенце, тщательно протирает руки, будто совершает ритуал очищения после контакта с чем-то крайне нечистоплотным.