Страница 60 из 69
Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…
— Выглядит очень… странно. — честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.
— Отядзукэ. — повторил я.
— Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? — Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.
— Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. — господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: — Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон — рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.
— Звучит… спорно. — нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.
— Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.
— Вот это наглость, Господин Цареградцев! — радостно улыбнулся Раневский: — То есть, нам ещё и работать.
— Работать. Вам за это и платят, Всеволод Владимирович. — не поворачивая головы, произнёс Симонов.
Раневский усмехнулся, а часть зала засмеялась. Напряжение чуть-чуть спало.
— Начнём. — ректор вооружился вилкой.
Арбитры попробовали моё отядзукэ без бульона.
Честно говоря, это были одни из самых длинных девяноста секунд моей жизни.
Первой к дегустации приступила Марика. Она подцепила вилкой огуречную соломку. Ту самую — ледяную и звонкую, продержанную десять минут в воде со льдом.
— Ой… Холодненькая! — с детским восторгом произнесла моя любимая учительница, но тут же словила на себе серьёзный взгляд Симонова и смущённо отвернулась.
Раневский пошёл сразу к рыбе. Он подцепил кусок сига вместе с кожей, поднял на уровень глаз, посмотрел на срез против света. Там была та самая полупрозрачная перламутровая середина, которая держится ровно двадцать минут после жарки.
Усмехнувшись, Всеволод Владимирович отправил кусочек рыбы в рот.
Жевал он долго и с закрытыми глазами, что для профессора было равносильно вставанию с места.
Мишель же начала с капусты. Она поддела ложкой ровно три волокна, попробовала, положила ложку и не сказала ничего. Совсем ничего. А потом ещё и глаза закрыла… Теперь мне было не понятно — отравил я её или облагодетельствовал.
Симонов ел методично. Он попробовал каждый компонент по отдельности, в том порядке, в котором они лежали на тарелке, слева направо, как читают строку: капуста, сало, гречка, рыба, огурец, шкварка. Между компонентами он делал паузу и один раз глотнул воды. Мне рассказывали про эту манеру… Типичный гид Мишлен. Так дегустируют не еду, а работу.
А первым дрогнул Майлз.
Он ел абсолютно без выражения, длинными худыми пальцами держа вилку, как хирургический инструмент. Дошёл до шкварки. Раскусил её. И задержал вилку в воздухе на секунду дольше, чем требовалось.
— А теперь, заливайте! — скомандовал я.
И они начали аккуратно заливать гречку чаем. Я смотрел, как горячий бульон льётся из стеклянных носиков тонкой ровной струёй, как встаёт пар — сначала прозрачный, а потом густой. Как последние лепестки сала, срезанные на слайсере до толщины папиросной бумаги, окончательно исчезают, отдав жир, и оставив после себя только маслянистый блеск на поверхности. Как гречка темнеет и набухает, но остаётся зерном, а не кашей, потому что семь минут сухого прокаливания сделали своё дело. Как хрустящая кожа сига поднимается над жидкостью островом, а нижняя часть куска начинает размягчаться и отдавать в бульон свой сладковатый сок. Как жареная квашеная капуста медленно распускает кислоту, и эта кислота идёт вверх, встречается с чайным танином и не дерётся с ним.
По арене пошёл аромат….
Это было, как в сказке! Зрители сидят в амфитеатре, внизу горячий пар от пяти пиал… И по всем законам физики — никто ничего не должен почувствовать дальше третьего ряда. Но вентиляция на «Арене Звёзд» сделал своё коварное дело… Тёплый воздух с площадок поднимался к трибунам, и через двадцать секунд после того, как они залили гречу из чайников, зрители начали волноваться.
Они вытягивали шеи, поворачивать носы по ветру, втягивать носом аромат… И сглатывать набежавшую слюну.
А потом стало тихо. По-настоящему тихо.
Первой заговорила Марика, и голос у неё был… немного странный.
— Ой… — выдохнула она: — Извините…
Она быстро вытерла глаз тыльной стороной ладони, надеясь, что камеры не поймают. Но камеры поймали. Её лицо во весь экран висело над ареной, и по трибунам прошёл такой звук, какой бывает, когда огромное количество человек одновременно втягивают воздух.
— Госпожа Кольцова. — холодно произнёс Симонов: — Формулируйте!
— Я формулирую… Я сейчас… — она отложила ложку: — Это как у бабушки… Почти. Но есть, что-то неописуемо новое. Свежее… Я узнаю, но не узнаю одновременно. Как будто, нечто старое. Знакомое… Словно бабушкин ковёр, который постирали. И теперь там новые яркие оттенки.
— И это всё? — жёстко надавил ректор.
— Я ем и понимаю головой, что это ресторан. Я вижу, что тут работы часов на десять… Что каждая мелочь сделана нарочно. Что огурец нарезан так, а не иначе, потому что иначе он хрустнет один раз, а так — четыре. Я это всё вижу. — она подняла глаза: — А на вкус — как будто я пришла зимой с мороза, и мне налили суп. Просто налили, ничего не сказав. И вот я сижу… И мне тепло изнутри. Я не понимаю, как эти две вещи оказались в одной посуде.
Марика посмотрела прямо на меня:
— Дерек, это нечестно!
Раневский к тому моменту доедал третью ложку, не поднимая головы. Он, вообще, перестал изображать судью. Просто ел, наклонившись, как обычно едят в столовой на пересменке. Потом откинулся на спинку, отодвинул пиалу от себя и уставился на неё, как на шахматную доску.
— Так. — с едва заметным удивлением произнёс он: — По существу.
Зал притих.