Эти чудовищные боги

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

– Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

– Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

– Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.

Сначала я слишком была занята поглощением фасоли, но, когда начала выскребать остатки соуса из своей миски, поняла, что никто из старших монахинь не сделал мне замечания по поводу того, что я слишком быстро ем. В комнате непривычно тихо, и стоило мне поднять глаза, как я заметила, что многие монахини мгновенно отвели свои взгляды. И все равно я могу точно сказать, что половина из них смотрела именно на меня.

Я опускаю взгляд на свою ложку и понимаю, что фасоль с беконом, которые обычно кажутся мне особенно вкусными после целого дня голодания, падают в мой желудок как комок глины. Глаза монахинь и лица, направленные на меня, оказываются выжженными на дне моего сознании, хотя меня беспокоят не столько их скептические и тревожные взгляды, сколько разговоры. Много лет я слышала разговоры монахинь о том, как им жаль, что это не Анабекха родилась с королевским даром. К этому я привыкла. Но сегодня некоторые из направленных на меня взглядов были полны благоговения и надежды. И теперь они будут меня преследовать. Ведь как назло, именно сегодня, после всего, через что я прошла, готовясь к грядущему событию, я уснула во время бдения, и мне снился мужчина, который держал меня за руки. Монахини Нин-Анны не могут даже допустить в свою голову мысль о каком-то мужчине, а я думала об этом целых несколько минут после пробуждения.

«Я не подведу, – обещаю я себе и всем им. – Больше никто не умрет той смертью, которая постигла мою семью».

После ужина я иду в свою комнату и надеваю свою самую лучшую белую блузку и серо-голубую юбку, а затем возвращаюсь в часовню. Матушка Уна ждет меня перед алтарем, держа в руках нож с лезвием из слоновой кости. Когда я вижу его бледный блеск, мое сердце начинает колотиться сильнее от страха и нетерпения одновременно.

– Когда я была моложе тебя, – говорит матушка Уна. – Я видела, как одна девочка зашла в заросли терновника. Шипы будто расступились перед ней, пропуская вперед, но едва она оказалась внутри, как решила вернуться. Тогда шипы мгновенно сомкнулись, и она, крича от боли, умерла у меня на глазах.

Я слышала эту историю уже сотню раз. Сначала слова матушки Уны вызывали у меня мурашки, а мысли об острых шипах, пронзающих мое тело, не давали спать по ночам. Но сегодня вместе с мурашками я чувствую еще и вспышку негодования. Почему она не может поверить в то, что я запомнила ее историю?

– Я все это знаю, преподобная мать, – говорю я. – Я не стану колебаться и не поверну назад. Я не остановлюсь ни перед чем, пока Рувен не умрет от моих рук. Клянусь.

Матушка Уна кивает, и на ее лице появляется строгое удовлетворение. Другая монахиня подходит ко мне с кожаными ножнами в руках, а матушка Уна сама опускается на колени, чтобы пристегнуть их к моей ноге.

Затем в сопровождении Анабекхи и сестры Зенуван я направляюсь на встречу к колдуну, который заставил наших богов замолчать.

Когда мы были здесь вчера с сестрой Зенуван, на площади перед дворцом гремел практически карнавал, а сейчас она во тьме и освещена лишь светом нескольких газовых фонарей, стоящих по ее периметру. Большинство торговцев уже покинули площадь, а те немногие, что остались, поспешно собирают свои вещи. Никому не нравится находиться рядом с терновником после наступления темноты. Ходят слухи, что с заходом солнца кустарник начинает петь, заманивая людей на верную смерть.

Несмотря на то что жители Рунахии забыли о своей любви к королевской семье, начали забывать о вере в богов и превратили колдовство Рувена в достопримечательность для туристов, они все еще уважают опасность терновника.

Я выхожу на площадь и не слышу никакой песни. Только тихий свист вечернего ветерка, ворошащего старые газеты, и шум от перекатывающегося по булыжникам мусора. Прямо передо мной – терновник. Он словно гора, сотканная из теней, возвышается над огромной железной оградой, которая возведена вокруг него, чтобы помешать таким девушкам, как я, идти на смерть. Ускоряя шаг, я направляюсь к огромным железным воротам с висящим на них замком. Несмотря на мурашки, бегущие по моим рукам, я хватаюсь за металлические прутья и чувствую, как железо холодит мои пальцы.

«Сейчас!» – думаю я.

Я определенно готова к тому, что собираюсь сделать, но чувствую странное желание зарыдать. Этот порыв одновременно тошнотворный и восторженный.

Я оглядываюсь, когда чья-то рука касается моего плеча, и вижу, как озабочено, сведя брови вместе, на меня смотрит Анабекха.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, в кои-то веки встречаясь с ней взглядом и не желая при этом спорить.

Я собираюсь сделать то, чего не сможет она, и, когда я, наконец, закончу свою миссию, мы станем сестрами. Равными. Никто и никогда больше не будет сравнивать нас.