Эти чудовищные боги

Я помню, как впервые увидела эти глаза – все еще оцепеневшая от горя. Мне кажется, что мои руки все еще чувствуют тяжесть сотрясаемого лихорадкой тела Колона и я все еще слышу стоны от мучительной рвоты своей матери. Меня только что привезли в монастырь, несколько монахинь суетятся вокруг меня, носясь с кружками чая и шепча слова утешения, но ничто из этого не кажется мне реальным. Ничто, кроме красной смерти. Потом матушка Уна отводит меня в часовню, и я смотрю в золотые глаза Нин-Анны своим левым карим глазом и правым золотым. Из-за того, что мои глаза разного цвета, другие дети нередко называли меня проклятой, а мама хмурилась, беспокоясь. Только отец говорил мне, что это знак удачи, и я всегда ему верила.

Когда я, единственная выжившая, сидела в нашем доме и ожидала прихода смерти, я задавалась вопросом, действительно ли мои глаза – это проклятие, из-за которого к нам пришла красная смерть. Но там, в часовне, матушка Уна рассказала мне правду. Мой золотой глаз – знак королевского дара.

– Ты принадлежишь богам, как никто другой в эти темные времена, – сказала она.

Затем матушка Уна объяснила мне, что я могу убить Рувена и спасти всех нас, но тогда это было для меня слишком сложно, и все, о чем я могла думать, глядя в золотые глаза Нин-Анны, так это о том, что я принадлежу ей, а она мне. Она понимает мое горе и ненавидит красную смерть так же, как и я. И она не позволит мне больше остаться одной.

От воспоминаний мое сердце наполняется благодарностью, и в полной прострации от долгих молитв я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к земле.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо за то, что дала мне новый дом. Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе. Позволь мне служить тебе.

Я не могу сдержать вырвавшихся из меня простых, но в тоже время пугающих и смелых слов и, сглатывая, нахожу прибежище в ритуальных словах.

– О, владычица золотых рук и исцеления, даруй мне свою силу! Даруй мне свое благословение! Помоги мне отомстить за твой народ и освободить его.

А потом я засыпаю. Мне кажется, я совершенно не хочу спать, но воздух вокруг меня настолько свят и тих, солнце ласкает и греет спину, а плитка у моего лба прохладная и приятная.

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение…

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду…

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня…

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.

– Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной…