Присяга

Глава 23 Семнадцатое января

Врача я принял.

Отказать было нельзя: отказ есть первое, что записывают в таких случаях, и записывают охотнее всего.

Он оказался человеком лет пятидесяти, аккуратным, с очень чистыми руками, и вошёл он не как враг, а с видом человека, которому поручили неприятное дело и который намерен исполнить его добросовестно.

— Аликс, останься, — сказал я.

Она села в углу, у окна, и больше не двигалась.

Врач посмотрел на неё, потом на меня, и понял, что просить её выйти не станет.

Осмотр занял двадцать минут. Пульс. Язык. Глаза. Молоточек по колену. Он спрашивал про сон, про голову, про аппетит, и я отвечал ему правду, потому что врать было и глупо, и опасно: он и сам всё видел.

— Сколько часов ваше величество спали нынче?

— Нисколько.

— А третьего дня?

— Часа четыре.

Он записывал.

— Ваше величество, я обязан спросить прямо. Не бывает ли у вас беспричинной тоски? Не слышите ли вы чего-нибудь, чего не слышат другие? Не является ли вам, что за вами следят?

Вот тут я едва не рассмеялся, и это был единственный опасный момент за весь осмотр.

За мной следили. Копии моих бумаг рассылались по кругу, у внутреннего коридора стоял незнакомый мне человек, а в ящике моего стола лежал проект, под которым оставлено чистое место на две подписи.

Скажи я это вслух — и через минуту в бумаге появилась бы строка про подозрительность.

— Нет, — сказал я. — Ничего такого.

— Благодарю, ваше величество.

Он писал минуты три.

Я не стал ни просить показать написанное, ни намекать, ни угрожать: попроси я — и это тоже легло бы в бумагу.

— Позвольте мне быть точным, — сказал он, поднимаясь. — Я запишу две вещи отдельно, потому что они разные. Первое: ваше величество утомлены, спите менее необходимого и продолжаете так третий месяц, что в дальнейшем неизбежно скажется на здоровье. Второе: препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом мною не обнаружено.

Я взглянул на него.

— Второе вы обязаны были писать?

— Нет, ваше величество. Я обязан писать то, что нашёл.

— Тогда напишите оба заключения сейчас и поставьте на каждом время.

Он посмотрел внимательно.

— Ваше величество желают получить копию?

— Желаю, чтобы одно заключение не могло по дороге потерять другое. Подлинники передадите по своему порядку. Копии оставите здесь, обе, под одной распиской.

Врач открыл чемоданчик и писал у окна, положив бумагу на крышку. Первый лист занял страницу: сон, вес, утомление, рекомендация отдыха. Второй — четыре строки: сознание ясное, ответы последовательны, признаков, препятствующих исполнению обязанностей в день осмотра, не обнаружено. Он поставил под каждым один и тот же час и расписался.

Я не подписывал заключений — моя подпись превратила бы медицинское мнение в согласованную бумагу. Подписал только расписку: получил две копии одновременно, в шесть часов тридцать пять минут. Аликс поставила рядом свою фамилию как свидетель передачи, не как свидетель здоровья.

— Кому вы обязаны представить подлинники? — спросила она.

— Начальнику придворной медицинской части, ваше величество.

— Оба?

— Оба. Под одним номером.

Она попросила его повторить это, и он повторил. Мы не требовали обещания молчать, не просили встать на нашу сторону. Только заставили путь двух противоположных истин начаться в одну минуту, из одной комнаты и под одним номером. Разъединить их после можно было, но тогда в журнале оставалась пропавшая половина.

Он поклонился и затворил за собою дверь.

Аликс поднялась из угла.

— Он тебе не враг, — сказала она.

— Он мне и не друг. Он просто честный.

И вот этого, как выяснилось потом, они не предусмотрели: заключение, построенное на правде, ломается о другого человека, который тоже пишет правду.

Приём начался в час пополудни, в Николаевском зале.

Народу было около пятисот. Я, признаться, ждал парадной картинки — золото, ленты, ровные ряды, — а увидел другое и запомнил на всю жизнь именно это.

Впереди стояло дворянство: мундиры, ордена, лица людей, которым здесь всё привычно.

За ними — городские головы: сюртуки, часовые цепочки, крепкие купеческие затылки.

А дальше, в глубину зала, шли земские.

Их было видно сразу, и видно по платью. Сюртуки в двух местах чинены и вытерты на локтях. Сапоги, чищенные на постоялом дворе. Бороды, стриженные дома. Один в очках, примотанных к дужке ниткой, — и я невольно стал искать глазами Свешникова, хотя Свешников стоял в другом конце.

Они приехали за тысячу вёрст, некоторые ехали по четыре дня, и стояли в самом конце, где хуже слышно.

Тамбовского я нашёл не сразу.

Он оказался стариком лет за шестьдесят, невысоким, с квадратными плечами, и мял в руках шапку, не зная, куда её девать. Стоял он в четвёртом ряду с краю.

Расстановка своих была вот какая.

Победоносцев — справа от аналоя, в двух шагах, оттуда видно моё лицо и мои руки с листами.

Владимир Александрович — слева и позади, у колонны, откуда видно весь зал.

Мать — на возвышении, у стены, откуда видно обоих.

Аликс стояла среди дам, ближе к дверям, и под шалью у неё лежали три конверта.

Я вышел в четверть второго.

Стало так тихо, что слышно было, как под кем-то в третьем ряду скрипнула половица, и человек этот замер и больше не двинулся.

Я развернул листы.

Первые слова были не мои.

«Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для изъявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому».

Я читал ровно, не поднимая глаз, как мне советовали.

Победоносцев стоял справа, и я видел его боковым зрением: он был спокоен и чуть кивал в такт, как кивает автор, слушающий собственное.

Дальше шла благодарность за труды земства на поприще местных польз и нужд.

Потом должно было идти про мечтания.

Я перевернул лист, положил оба на аналой и сказал следующее:

— Мне известно, господа, что земские собрания в последнее время много говорили о своих нуждах. Я эти нужды прочёл. Не в извлечении — все, целиком, все шестьдесят адресов, какие мне были поданы. И прежде чем говорить о том, чего вы просите, я скажу о том, что вы уже сделали.

Первые секунды никто ничего не понял.

Расхождение началось незаметно: интонация та же, слог тот же, и человек, слушавший вполуха, продолжал слушать вполуха. Победоносцев ещё кивал.