Присяга

— В одном только уезде Тамбовской губернии за три года открыто девять школ, из них две двухклассные. В них учат одиннадцать учителей и учительниц. Учатся шестьсот тридцать четыре ребёнка, из которых до того не учился никто.

В зале сделалось иначе. Я не поднимал глаз и всё равно это слышал.

— Там же открыто четыре фельдшерских пункта и врачебный участок, при нём больница о двенадцати кроватях. В холеру там умерли на службе двое фельдшеров, и я знаю их фамилии, потому что собрание сочло нужным их назвать.

Я назвал.

— Это один уезд. Земские учреждения заведены в тридцати четырёх губерниях империи, и живёт там шестьдесят шесть миллионов моих подданных. Всё, что там построено, — школы, больницы, дороги, — построено не казною и не по приказу из Петербурга. Построено вами, на ваши деньги, вашими руками и без всякой помощи с нашей стороны.

Тут в зале перестали дышать совсем.

— Теперь о просьбах. Их в этих шестидесяти адресах, если считать по существу, три, и они повторяются от губернии к губернии почти дословно.

Я говорил, глядя в зал.

— Первая. Учебные пособия для народных школ обложены пошлиной. С сего дня они провозятся беспошлинно. Распоряжение выйдет на будущей неделе.

Пауза вышла сама собой.

— Вторая. Отвод казённой земли под училище проходит четыре инстанции и занимает года полтора, а то и два. С сего дня — одна инстанция и три месяца. Кто не уложится в срок, отвечает лично, по имени, а не по установлению.

Кто-то в глубине зала сказал что-то вслух и тут же осёкся.

— Третья, и она главная. Вы просите, чтобы при обсуждении дел, до народного образования и врачебной части касающихся, выслушивали людей, кои сими делами занимаются.

Я остановился ровно на секунду.

Победоносцев больше не кивал.

— Отвечаю. При Министерстве народного просвещения и по врачебной части будет учреждена комиссия для рассмотрения нужд школьного и лечебного дела, и в неё войдут земские люди — врачи, учителя, гласные, — которых вы сами назовёте. Не как выборные во власть: власти я не отдаю ни на вершок, и об этом сейчас скажу отдельно. А как знающие своё дело, потому что человек, тридцать лет лечивший уезд, знает про уездную больницу больше, чем я и мои министры вместе взятые.

И вот тогда я поднял глаза и посмотрел на них.

— Господа. Я слышал, что в некоторых собраниях говорили и о другом: о том, чтобы выборные участвовали в делах управления государством. Скажу об этом прямо, чтобы никто не увёз отсюда неясности.

Владимир Александрович у колонны чуть подался вперёд.

— Начала самодержавной власти я буду охранять так же твёрдо и неуклонно, как охранял их мой покойный незабвенный родитель.

Победоносцев выдохнул.

Я дал этому выдоху дойти до конца — и договорил:

— И скажу, почему. Самодержавие означает, что за всё, что делается в этой стране, отвечает один человек — я. За голод в девяносто первом году. За недоимку, которую взыскивают с мужика, у которого её нечем взять. За школу, которая полтора года ждёт клочка земли. Мне не с кем это разделить, и я не собираюсь ни с кем делить. Я хочу другого: чтобы мне не врали в бумагах.

Тишина стояла густая.

— Поэтому за всё, что я нынче обещал, я спрошу с вас так же, как спрашиваю с министров. Казна даст деньги — земства дадут открытые сметы и отчёт по каждому рублю, и проверять будут мои люди, и проверять будут всерьёз. Кто ворует на школе — ответит как за казённое. Кто представит мне сведения, которых сам не проверял, ответит за это отдельно.

Я взял листы с аналоя.

— Первый расчёт по школам и лечебному делу я жду к пятому июня. Отвечать за него будут поимённо. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывать мне прямо и коротко, в трёхдневный срок, и за такой доклад никто не будет наказан. За молчание — будет.

Я сложил листы вдвое.

— Благодарю вас, господа. Поезжайте домой и работайте. Мешать вам больше не станут.

В зале не сразу поняли, что я кончил.

Так бывает, когда ждут ещё одной фразы — той, которой заканчивают всегда, — а её нет; и секунды три пятьсот человек стояли молча, соображая.

Потом я посмотрел направо.

Победоносцев снял очки.

Он снял их и не надел обратно, и я в первый раз за три месяца увидел его лицо целиком: старое, обыкновенное, с покрасневшими веками, и совершенно беззащитное. Он не был ни зол, ни оскорблён. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сделал непоправимое, и смотрел с жалостью.

Мать не двинулась вовсе.

Она стояла у стены прямая, как всегда, и не пошевелила ни рукой, ни лицом, и вот эта её полная неподвижность была страшнее всего, что могло произойти, потому что двигаться она перестаёт только в одном случае.

У дяди Владимира побагровела шея.

Он понял быстрее всех — не то, что случилось с речью, а то, что случилось с ними. Отклонение от текста было налицо и было доказуемо. Только доказывать его теперь предстояло перед пятьюстами свидетелями, которые слышали не бред больного, а числа, сроки и фамилии двух умерших фельдшеров.

А потом, в четвёртом ряду с краю, старик уронил шапку.

Он наклонился её поднять, распрямился и — вопреки всякому порядку, потому что на высочайших приёмах не говорят, пока не спросят, — сказал громко и хрипло:

— Спаси тебя Бог, государь.

И поклонился в пояс.

Придворные обернулись к нему с тем выражением, с каким смотрят на человека, который уронил посуду.

А из глубины зала, где стояли вытертые сюртуки, ответили сразу в нескольких местах, вразнобой и негромко: «Спаси Бог», «Дай Бог здоровья», и ещё что-то, чего я не разобрал.

Это не был крик и не было ликование.

Это было хуже для придворной тишины: в Николаевском зале Зимнего дворца заговорили люди, которые обычно молчат, — и остановить их было некому, потому что для такого случая порядка не заведено.

Я нашёл глазами Аликс.

Она чуть наклонила голову — один раз.

И вышла в боковые двери, не торопясь, как выходит женщина, которой стало душно.

Три конверта покинули Зимний дворец в течение получаса, тремя разными выходами. Один поехал в контору телеграфного агентства, дающего известия газетам за деньги. Второй — в редакцию частной газеты, из тех, что печатают по утрам. Третий тамбовский старик увёз в кармане и через восемь дней прочёл вслух своему уездному собранию.