Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 65 из 80

Он произнёс это ровно так, чтобы всякий свидетель — если бы свидетель был — услышал заботу старшего родственника о племяннике, который надрывается на работе. Ни одного слова, за которое можно ухватиться. Ни одной угрозы. Я мог бы записать этот разговор дословно и предъявить кому угодно, и мне бы сказали, что дядя беспокоится, и были бы правы.

— А если завтра всё пройдёт хорошо? — спросил я.

— Тогда и говорить не о чем. — Он опять взял стакан. — Прочтёшь слово в слово, как старик написал, все увидят разумного государя, и разговоры кончатся сами. Ники, я тебе добра хочу. Прочти как написано, и я первый заткну рот всякому, кто про тебя скажет дурное.

Он допил и встал.

— Ну и ладно. Устал я.

У двери обернулся:

— Ты когда в последний раз спал восемь часов?

— В Ливадии, — сказал я.

— Вот видишь.

И вышел, довольный.

Через пять минут вошёл Оболенский — спросить, оставлять ли назначенный на утро доклад. Глаза он держал ниже обыкновенного, и по одному этому было ясно, что дядя оставил след уже в передней.

— Что было после его выхода?

— Его высочество задержались у дежурных, ваше величество.

— И что там говорили?

— Громко, при четверых: государь разумен, речь одобрил, завтра всё выйдет превосходно. И велели передать в штаб, что развод без перемен.

Я написал «одобряю» своей рукой. То же передал Победоносцеву. То же подтвердил дяде.

К часу ночи три канала несли одну новость: государь согласился.

Мне это и было нужно. Цена открылась сразу: завтра всякое отступление станет уже не решением, а нарушением тройного слова.

— Ничего не поправлять и не задерживать, — сказал я. — Другое. Записывайте час всякого сообщения о речи, какое выйдет из дворца до полудня. Не содержание. Отправителя, получателя, основание.

— Официальное сообщение уже набрано, ваше величество. Канцелярия отдала наборщикам с вечера, чтобы поспеть к газетам.

Ещё один шаг, сделанный заранее и ради исправности. Текст, которого я не собирался произносить, уже стал свинцом.

— Забрать набор?

— Спросят почему. Пусть стоит. Но ни одного оттиска до окончания приёма. Под расписку заведующего, с точным часом.

— На каком основании?

— Речь не произнесена. Так и напишите.

Он вернулся через четверть часа. Типография соглашалась неохотно: утренний выпуск требовал времени.

— Крайний срок — три пополудни. До трёх ни лист не выходит. В три получат либо подтверждение старого текста, либо новый, за моей подписью. За набор заплатят в обоих случаях.

Пусть задержка не станет убытком мастера, которому выгодно её нарушить.

Победы это не давало. Давало два часа.

Два часа после речи, чтобы переписать сказанное, сверить три списка, подписать и вывести их из дворца прежде, чем старый набор объявят подлинным.

Я пометил на полях чистовика: «После речи — два часа».

Теперь у ловушки были не только форма, но и часы.

Я просидел неподвижно минут двадцать.

Трое приехали порознь, и каждый привёз своё: старик — совет не поправлять чужих слов, мать — уговор, которого мы не заключали, дядя — врачей и Георгия. Складывать мне ничего не пришлось: они сложили сами и за один вечер.

Придворному врачу велено быть во дворце с рассвета — не завтра, а нынче, потому что нынче уже завтрашний день.

Один. Совершенно один, и это надо было сказать себе прямо, а не обходить.

Мать держит своё слово и держит его честно, только уговор наш был октябрьский и не о завтрашнем дне, и никакого обещания заступиться за меня перед врачами она не давала и, вероятнее всего, сочтёт их заботу разумной. Витте пришлёт свою записку в понедельник и до понедельника занят золотом и вином. Шувалов принимает край в Варшаве. Лобанов ещё не выехал из Вены. Бельский отвечает головой за один уезд, а Свешников боится собственной тени и живёт с женою и дочерьми во втором этаже под моей защитой, которая завтра к вечеру может ничего не стоить. Аликс спит через две комнаты и помочь не может ничем, потому что всякое её слово в мою защиту будет записано как беспокойство жены о больном муже.

Ни одного полка. Ни одного человека, за которым пошли бы люди. Ни одной силы, которую можно вывести на площадь или хотя бы предъявить в разговоре.

Три месяца я выигрывал каждый день по маленькой: распорядок, ревизию, тетрадь, пять пунктов, министерство иностранных дел, — и все эти маленькие выигрыши сложились ровно в то количество странностей, которого хватает, чтобы завтра объявить государя больным.

Я взял чистовик и перечитал его в третий раз.

Полторы страницы. Крупный ясный почерк, широкие поля.

И тогда я сделал то, что должен был сделать.

Я велел позвать дежурного и попросил разыскать Константина Петровича, буде он ещё не спит, и передать ему на словах, что государь одобряет речь и благодарит.

Дежурный ушёл.

Потом я взял перо, придвинул один из чистовых списков — тот, что предназначался для официального сообщения, — и написал сверху, над первой строкой, своей рукой и разборчиво:

«Одобряю к произнесению. Николай».

Дальше поставил число.

Списка этого я себе не оставил. Я велел передать его туда, где ему полагалось быть, и передать нынче же, ночью, чтобы завтра к утру все, кому надо, знали: государь прочёл, государь согласен, государь одобрил письменно.

Рабочий экземпляр я попросил оставить мне.

Просьба вышла до того ученическая, что дежурный чин даже позволил себе улыбнуться: государь просит текст на ночь, привыкнуть к словам, чтобы завтра не сбиться.

Пусть.

Через час в приёмной стало заметно тише, и тишина эта была самым верным сообщением из всех, какие я получил за сутки: они поверили.

Поверили не в моё раскаяние — в мою слабость; и это было ровно то, чего я добивался, потому что человек, у которого выиграли, перестаёт быть опасен, а стало быть, за ним перестают смотреть так пристально.

Впрочем, не перестают совсем.

Ещё через час у моих дверей не было никого, кроме дежурного флигель-адъютанта и одного незнакомого мне в лицо человека, — тот стоял у входа во внутренний коридор и не уходил.

Их убрали не всех, но убрали почти всех.

Я остался один в кабинете, с двумя папками на столе.

В левой лежали шестьдесят земских адресов, из которых на пятьдесят один никто не собирался отвечать.